Петь Артем любил. И получалось это у него неплохо. В студенческие годы он участвовал даже в самодеятельной капелле. Но выступать перед такой аудиторией… Однако голос его, вначале несмелый, с хрипотцой, постепенно окреп, обрел уверенность и силу. Он сам увлекся любимой песней и, сильно ударив по струнам, дал волю нахлынувшему вдохновению.
Песня лилась, ширилась, как вышедшая из берегов река. Струны звенели все громче, все призывнее. Голос певца гремел теперь над всей поляной.
«…Я люблю тебя, жизнь, И надеюсь, что это взаимно!» — с чувством пропел он заключительные слова песни и, сделав небольшую паузу, продолжил ее на эрхорниотском языке, с ходу подбирая слова под эту несложную, но захватывающую мелодию:
Артем дважды пропел последний куплет и положил ладонь на струны. Ни звука не пронеслось в мгновенно наступившей тишине. Он поднял голову и даже вздрогнул от неожиданности: ни за одним столом не! осталось ни одного человека. Все участники праздника столпились вокруг него, Артема, и словно застыли, пораженные невиданным чудом. Так продолжалось несколько секунд. И вдруг воздух взорвался от сотен голосов!!
— Еще! Еще! Ради нашего праздника! Ради наших распорядительниц! Еще! Еще, чужеземец Артем!
Артем обвел глазами лица обступивших его людей. Никогда, за всю свою жизнь не видел он таких удивленных, таких восторженных, таких благодарных взглядов, какими сопровождались эти возгласы. Кричали все: и мужчины и женщины, и взрослые и дети, и принимавшие участие в забеге «спортсмены» и их избранницы Не было среди этой ликующей толпы лишь О-Стелли. Она вместе с другими Мудрейшими, видно, давно покинула праздник. Да и что им было делать здесь, среди этих забитых нуждой и страхом людей, все мечты и надежды которых сводились до сих пор только к тому, чтобы набить желудок. А как мало, оказывается, было с нужно, чтобы разбудить в них извечно заложенную в человеке жажду прекрасного, подарить им радость, дать почувствовать себя настоящими людьми. Артем видел, что на глаза многих женщин набежали слезы и сам готов был прослезиться от нахлынувших на него чувств. А толпа продолжала неистовствовать:
— Еще! Мы просим тебя, чужеземец Артем! Еще!
Он попытался отнекиваться, указывая на горло, на уставшие от непривычного инструмента пальцы. Но гул голосов не смолкал. Тогда поднялась со своего места О-Кристи:
— Дорогой чужеземец Артем, пользуясь предоставленным мне сегодня правом, я тоже прошу тебя еще раз дать ним послушать это удивительное действо, которому мы не знаем даже названия. Я вижу, что это очень не просто, ты устал. Поэтому пусть все сядут на свои места, поедят, попьют. А когда ты отдохнешь и поешь с нами, то не откажешься, наверное, еще раз доставить столь большую, неведомую нам радость.
Артем молча поклонился. И снова буря восторженных возгласов расколола воздух. После чего все снова разошлись по своим местам и, казалось, как прежде, занялись лишь едой. Но как посветлели их лица, как по-иному звучали голоса, как осветились улыбками обычно тусклые безжизненные глаза. Они словно ожили, оттаяли, проснулись от долгого сна.
И Артем снова и снова играл и пел им, и вместе с ними радовался их пробуждению. И решил даже здесь же, на этой праздничной поляне, попробовать научить их немудреному искусству пения. Но из толпы вдруг выступил знакомый ему по забегу рыжебородый эрхорниот, единственный, кто, как заметил Артем, с полчаса назад покинул праздник, и зычно прокричал:
— Слово Мудрейшего: праздник окончен! Праздник кончен!
И вмиг исчезли улыбки. И потускнели глаза. И все, как по команде, встали со своих мест и безропотно, унылой вереницей потянулись к люкам в подземелье. Вместе с другими двинулись под землю и «распорядительницы праздника» и только что потешившие Мудрейших «спортсмены».
