— Ну, Бувилль, — начал Сварливый, небрежно обняв толстяка, что окончательно довершило его смятение, — как вы нашли ее величество?
— Уж очень грозна, государь, я все время трясся от страха. Но для своих лет удивительно умна.
— А внешность, лицо?
— Еще очень величественна, государь, хотя ни одного зуба во рту нет.
Лицо Сварливого выразило ужас. Но Карл Валуа, стоявший рядом с племянником, вдруг громко расхохотался.
— Да нет же, Бувилль, — воскликнул он, — король интересуется не королевой Марией, а принцессой Клеменцией.
— Ох, простите, государь! — пробормотал краснея Бувилль. — Принцесса Клеменция? Сейчас я вам ее покажу.
— Как? Значит, вы ее привезли?
— Нет, государь, зато привез ее изображение.
Бувилль велел принести портрет кисти Одеризи и водрузил его на поставец. Раскрыли обе створки, защищавшие картину, зажгли свечи.
Людовик приблизился к портрету медленным, осторожным шагом, как бы боясь, что он взорвется. Но вдруг лицо его осветилось улыбкой, и он со счастливым видом оглянулся на дядю.
— Если бы вы только знали, государь, до чего ж прекрасная у них страна, — произнес Бувилль, разглядывая пейзаж Неаполя, столь знакомый ему пейзаж, написанный на внутренней стороне обеих створок.
— Ну как, племянник, обманул я вас или нет?! — воскликнул Валуа. — Приглядитесь к цвету ее лица, а волосы, волосы — чистый мед, а благородство осанки! А шея, племянник, шея, какой женственный поворот головы!
Карл Валуа выхваливал свою племянницу, как барышник выхваливает на ярмарке назначенный к продаже скот.
— Осмелюсь со своей стороны добавить, что принцесса Клеменция еще авантажнее в натуре, чем на портрете, — сказал Бувилль.
Людовик молчал — казалось, он забыл о присутствии дяди и толстяка камергера: вытянув шею, ссутуля плечи, он стоял, как будто был наедине с портретом. Во взоре Клеменции он обнаружил что-то общее с Эделиной: ту же покорную мечтательность и умиротворяющую доброту; даже улыбка… даже краски лица были почти те же… Эделина, но рожденная от королей для того, чтобы стать королевой. На минуту Людовик попытался сопоставить изображенное на портрете лицо с лицом Маргариты, и перед ним возникли черные кудряшки, в беспорядке вьющиеся над выпуклым лбом, смуглый румянец, глаза, так легко загоравшиеся враждебным блеском… Но образ этот тут же исчез, уступив место облику Клеменции, торжествующему в своей спокойной красоте, и Людовик почувствовал, что возле этой белокурой принцессы он преодолеет немощь своей плоти.
— Ах! Как она прекрасна, по-настоящему прекрасна! — проговорил он наконец. — Бесконечно благодарен вам, дорогой дядя. А вам, Бувилль, жалую пенсион в двести ливров, которые будут выплачиваться из казны в виде вознаграждения за успешную миссию.
— О, государь! — признательно пробормотал Бувилль. — Я и так сверх всякой меры вознагражден честью служить вам.
— Итак, мы обручены, — снова заговорил Сварливый. — Остается только одно — расторгнуть брак. Обручены…
И он взволнованно зашагал по комнате.
— Да, государь, — подтвердил Бувилль, — но лишь при том условии, что вы будете свободны для вступления в новый брак еще до лета.
— Надеюсь, что буду! Но кто же поставил такие условия?
— Королева Мария, государь… Она имеет в виду несколько других партий для принцессы Клеменции, и, хотя ваше предложение считается наиболее почетным, наиболее желательным, ждать она не расположена.
Лицо Людовика Сварливого омрачилось, и Бувилль подумал, что обещанный пенсион в двести ливров, увы, улыбнется. Но король, не обращая внимания на камергера, с вопросительным видом обернулся к Валуа, который поспешил изобразить на своем лице удивление.
В отсутствие Бувилля, втайне от него, Валуа вступил в переписку с Неаполем, посылал туда гонцов и уверил своего племянника, что соглашение вот-вот будет заключено окончательно и без всяких отсрочек.
— Свое условие королева Венгерская поставила вам в последнюю минуту? — спросил он Бувилля.
— Да, ваше высочество.
— Это только так говорится, чтобы нас поторопить, а себе набить цену. Если по случайности — чего я, впрочем, не думаю — расторжение брака затянется, королеве Венгерской придется подождать.
— Как сказать, ваше высочество, условие было поставлено весьма серьезно и решительно.
Валуа почувствовал себя не совсем ловко и нервно забарабанил пальцами по ручке кресла.
— До наступления лета, — пробормотал Людовик, — до наступления лета… А как идут дела в конклаве?
