— А кому ты его вручил? Говори, кому?
— Отпустите меня, ваша светлость, отпустите, вы меня задушите. Я вручил письмо его светлости де Мариньи. Согласно приказу.
Раздался глухой стук: очевидно, Артуа хватил со всего размаха Берсюме о стену.
— Разве меня зовут Мариньи? Если письмо адресовано мне, какое же ты имеешь право передавать его в чужие руки?
— Он уверил меня, ваша светлость, что сам передаст вам.
— Ладно, с тобой, голубчик, я еще рассчитаюсь, — прошипел Артуа.
Затем, приблизившись к ложу Маргариты, он сказал:
— Никакого письма, кузина, я от вас не получил. Мариньи оставил его у себя.
— Ах, так! — прошептала Маргарита.
Она почти совсем успокоилась. По крайней мере, она теперь знала, что письмо было и впрямь написано.
В эту минуту в комнату вошел Лалэн с кувшином вина. Робер Артуа внимательно наблюдал, как пьет Маргарита.
«В сущности, если бы я подсыпал ей яду, — думал он, — все обошлось бы куда проще; ах, как глупо, что я об этом вовремя не подумал… Стало быть, она согласилась… Жаль… жаль, что я раньше не знал. А теперь слишком поздно; но, так или иначе, долго ей все равно не протянуть».
Робер чувствовал, как его охватывает равнодушие и даже печаль. Бороться было не с кем. Неестественно огромный, в кругу вооруженной до зубов свиты, сидел он, упершись руками в бока, перед жалким ложем, на котором медленно угасала молодая женщина. Ведь это ее он так страстно ненавидел, когда она была королевой Наваррской и должна была стать королевой Франции! Разве ради ее погибели не плел он интриг, не жалел сил и расходов, рыскал по свету, устраивал заговоры и при французском и при английском дворах? Он ненавидел ее, когда она была сильна; он испытывал к ней вожделение, когда она была красива. Еще прошлой зимой он, знатнейший и могущественный вельможа, чувствовал, что она, эта жалкая узница, одержала над ним верх.
А теперь граф Артуа мог воочию убедиться, что его торжество зашло дальше, чем он того хотел. Поручение, которое граф Валуа не мог дать никому, кроме Робера, претило ему. Не жалость к узнице испытывал он, а какое-то тошнотворное равнодушие, горькую усталость. Столько шума, возни, приготовлений — и против кого? Против этой беззащитной, иссохшей, сломленной недугом женщины! Ненависть, питавшая Робера, погасла, ибо великая ненависть требует себе равного противника.
Он и впрямь сожалел, и сожалел вполне искренно, что письмо, перехваченное Мариньи, не попало в руки его, Робера. Маргариту заточили бы в монастырь… Ничего не поделаешь, слишком поздно: жребий брошен, и теперь остается лишь одно — идти до конца.
— Вот видите, кузина, — сказал он, — видите, какого врага вы имели в лице Мариньи, с первого дня он против вас баламутил. Не будь его, вас никогда бы не обвинили в измене и Людовик, ваш супруг, никогда бы с вами так не обошелся. С тех пор как Людовик взошел на трон, Мариньи все делал, лишь бы удержать вас в темнице, впрочем, с таким же пылом трудился он ради погибели всего Французского королевства. Но сейчас я обязан сообщить вам радостную весть: ваш недруг ввергнут в тюрьму, и я явился сюда с целью выслушать ваши жалобы на него и тем ускорить дело королевского правосудия и вашего спасения.
— Что я должна заявить? — спросила Маргарита.
От выпитого вина еще сильнее забилось сердце, и, желая умерить его биение, она поднесла руку к груди.
— Я сейчас продиктую за вас письмо капеллану, — успокоил ее Робер, — я знаю, в каких выражениях надо составить такой документ.
Капеллан уселся прямо на пол, пристроив табличку для писания у себя на коленях; свеча, стоявшая на полу, причудливо освещала снизу лица участников этой сцены.
— «Государь, супруг мой, — медленно начал диктовать Робер, стараясь не пропустить ни слова из текста, составленного самим Карлом Валуа, — я чахну от печали и недуга. Молю вас даровать мне свое прощение, ибо, ежели вы откажете мне в вашей милости, чувствую, что тогда останется мне жить недолго и душа покинет мое тело. Во всем виноват мессир де Мариньи, пожелавший лишить меня вашего уважения, равно как и уважения покойного государя, возведя на меня гнусный поклеп, лживость коего подтверждаю клятвенно; по его приказу я нахожусь в ужасных условиях, и именно в силу этого…»
— Минуточку, ваша светлость, — взмолился капеллан. Взяв в руки ножичек, он стал скоблить неровный пергамент.
— «…я дошла, — продолжал Робер, — до теперешнего бедственного состояния. Во всем повинен этот злодей. А еще умоляю вас спасти меня от беды и клянусь вам, что я всегда была вашей покорной супругой, согласно воле божьей».
Маргарита с трудом приподнялась на своем ложе. Она не могла взять в толк, почему после года заточения ее теперь хотят обелить перед лицом света, не понимала, чем вызвано это странное противоречие.
— Но как же так, кузен, — спросила она, — ведь вы в тот раз требовали от меня совсем иных признаний?
— Теперь они уже не требуются, кузина, — ответил Робер, — эта бумага, под которой вы поставите свою подпись, заменит все.
