Крики животных призывали ее, как и вопли толпы. Она выступила на арену. Однако у нее на глазах все изменилось: исчезли круговые ряды амфитеатра, заполненные глумящимися пьяницами. Теперь она пробиралась сквозь шумную мишуру маскарада, где обнимающиеся пары кружили в танце, скрыв лица под кожаными масками и кружевными накидками. Через сомкнутые пальцы, за пышными платьями и ножнами шпаг, усеянными камнями, замечалось движение чего-то темного. Анне необходимо было добраться до него, проложив себе дорогу через нескончаемые лабиринты богатства и изящества. Однако оно оставалось неуловимым, не давалось ни взгляду, ни прикосновению. Наконец, словно это движение было обговорено заранее, танцоры отошли, и девушка оказалась в одиночестве в кругу молчаливых аристократов под масками. А потом услышала всхлип и обнаружила медведя, прикованного к столбу позолоченными цепями. Животное подняло на нее печальные глаза и задрало лапы, из которых были жестоко вырваны когти. Анна сделала к нему шаг, потом еще один. На ходу она потянулась к окровавленной лапе. Пальцы и мех разделяла всего ладонь, когда Анна вдруг услышала, как спускают своры. Меховой молнией мимо нее с рычанием метнулась первая собака.
— Освободите его! Освободите медведя! — крикнула она. Колокол на башне собора пробил семь часов вечера, и отец, встав со стула, обнял Анну. Раздвинув занавесь ее черных волос, он заглянул в лицо дочери, в ее испуганные глаза.
— Тише! Успокойся, дитя.
Жан укачивал ее, оказавшуюся в сумеречной области между сном и явью.
— Мы должны освободить медведя, отец!
— Конечно должны. Тш! Тише, дитя!
Прижимая дочь к себе, Жан прислушивался к ее отчаянному сердцебиению и к замирающим отголоскам тяжелого колокола.
«Почему они оказались в Париже?»
Ради назначенной встречи, на которую могли явиться только глупцы! Кто знает, где сейчас находятся Хакон и Фуггер? Они почти наверняка все еще торчат у ворот римской тюрьмы. А если их нет в Париже, то сколько времени Жан с Анной смогут ждать их? Жан Ромбо согласился приехать сюда только потому, что такой огромный город показался ему подходящим местом для того, чтобы спрятаться… И еще потому, что он, похоже, лишился способности принимать решения. Однако Жан отнюдь не питал иллюзий: его сын идет по их следу и отстал всего на несколько дней — если не на несколько часов. Жану довелось увидеть фанатизм Джанни, проявленный юношей на казни еретиков. Жан слышал его в исповедальне. Джанни не отступится, как в его возрасте не сдался бы и сам Жан. На сына пали не только грехи отца.
Однако Анна уверенно настаивала на Париже. Жан давно понял, что не в состоянии сопротивляться ей, когда у нее такой вид, тем более после того, что случилось в Тауэре. И теперь, пока он успокаивающе поглаживал дочь, он ощущал, что сзади к основанию ее шеи примотан скелет шестипалой руки. Ее вид, эта ее уверенность вернули им руку Анны Болейн, помогли их бегству. Теперь Анна Ромбо сама решит, что делать с рукой. И Жан знал только одно: пока что его дочь такого решения не приняла. Анна высвободилась из его объятий.
— Сколько я проспала?
— С рассвета до этого часа, и я почти столько же. Меня разбудил твой крик. Тебя мучил кошмар.
Анна посмотрела мимо него, словно на миг вернувшись в видения своего сна.
— Это был не кошмар, отец. По-моему, это было пророчество.
Жан улыбнулся:
— Что мы освободим медведя? Ты выкрикивала именно это.
— Освободим… — Она замолчала, хмуря брови. — Не знаю, смогу ли я объяснить, но… По-моему, медведь — это не просто медведь. Это какое-то существо. Человек. И этот человек стоит у столба, в цепях, хотя они и не настоящие. Позолоченные.
— Цепи?
— Да! — Анна взволнованно сжала ему руку. — Этот медведь живет среди знати. Я видела, как они танцевали! Красивые богатые люди.
Жан покачал головой.
— Не понимаю. Ты хочешь пойти на травлю медведя, так, что ли? Мне казалось, ты это терпеть не можешь!
— Не могу. Но это не обычная травля. Не простой медведь.
Девушка встала, подошла к окну, выглянула на улицу. А когда повернулась обратно к Жану, ее лицо возбужденно вспыхнуло.
— Отец, — сказала Анна, — где в Париже находится королевский дворец?
Жан был готов отказать ей, предостеречь, возразить, но снова увидел то же лицо, ту же уверенность. Вздохнув, он начал ей рассказывать.
В садах Лувра факелы освещали картину кровопролития. Среди туш разгуливали голодные падальщики, обрывая оставшиеся куски жареного мяса. От вола, занимавшего центральное место композиции, остались только раздвинутые ребра, торчавшие наподобие рангоутов выброшенного на сушу корабля. Внутри животного жарился целый барашек, в котором прятался заяц, чьи останки до сих пор терзали жадные пальцы, разыскивающие еще одну шкатулку с секретом, последний сочный сюрприз.
