К кровати придвинулись смутные для Кетрин очертания гороподобного тела. Поль расстегнул брюки и начал поглаживать свой член, пока он не затвердел. Кетрин постаралась справиться с ужасом, когда он опустился на ее тело и грубо вошел в нее, едва не разорвав ее лоно. Но Кетрин не закричала, она лишь закусила до крови нижнюю губу и стиснула кулаки так, что ногти глубоко впились в ладони.
Наконец, Поль прекратил тереться о ее тело, и Кетрин освободилась от его тяжести. С облегчением она расслабилась, но вдруг поняла, что Поль вовсе не собирается оставлять ее в покое. Он отвязал веревки от стоек кровати, грубо перевернул ее на живот и стал снова привязывать веревки. Зачем? Что еще он собирается с нею делать? Кетрин принялась сопротивляться, но ее руки и ноги онемели от веревок, и к тому же Поль был куда сильнее, однако, все же Кетрин удалось нанести ему несколько весомых ударов. Привязав ее, некоторое время он лишь смотрел на Кетрин, затем сказал:
— Ты доставила мне некоторое беспокойство, девочка, и я хочу, чтобы ты меня запомнила.
Кровать заскрипела под его весом, когда Поль оседлал ее. Кетрин с величайшим трудом заглушила крик, чуть было не вырвавшийся из ее горла, когда он вошел в ее задний проход. Она сдержалась, решив не доставлять этому негодяю удовольствие видеть ее слезы от испытываемой боли.
Наконец тело Поля содрогнулось, и он вытащил из нее свой член, оставив сперму в ее теле. Похлопав ее по заду, он горделивыми шагами покинул комнату. И лишь тогда Кетрин расплакалась, уткнувшись лицом в постель, чтобы заглушить рыдания.
— О, Мэттью, — простонала она. Когда же он придет за ней?
Тянулось время. Руки и ноги распятой Кетрин разболелись. Она была голодна, ей хотелось пить. Ее лицо было мокро от слез и чесалось. Но она упрямо отказывалась кричать и просить попить или поесть. Ведь это было то, чего они хотели. Они хотели сломить ее волю, унизить ее так, чтобы она безропотно подчинялась любому их требованию. Она не сдастся! Она покажет им, что ее невозможно сломить, сколько бы они ее не мучили и не унижали. Она должна продержаться до прихода Мэттью. Кто-то вошел и развязал ее, перевернув на спину. Все ее тело занемело, кожу кололи тысячи иголок. Кетрин была не в состоянии сопротивляться, когда вновь привязывали ее. Слезы бессильной ярости подступили к ее глазам, она стала осыпать их ругательствами, выкрикивая бранные слова, слышанные ею от Мэттью и матросов. Перл лишь злобно хихикнула.
— Давай, давай, дорогуша! Его Светлости это понравится. Ругань здорово возбуждает его.
Ее мучители вышли из комнаты. Она утихла. Несколькими минутами позже дверь опять открылась и в комнату зашел хорошо одетый человек с седеющими волосами.
— Привет, моя дорогая, — сказал он приятным голосом и шагнул вперед, чтобы взглянуть на нее. — Прелестна! В самом деле, ты прелестна! Поздравляю Перл с великолепным приобретением.
Он больно сжал внутренние поверхности ее бедер, а затем его руки в перчатках заскользили, причиняя боль, по всему ее телу. Он сжимал, щипал ее плоть, пока ей безумно не захотелось кричать что есть мочи. Почему он не снимал перчаток? Это было так смешно и нелепо, что, если бы не боль, она сочла бы это забавным.
Его глаза приобрели особый блеск, когда он вынул из своего кармана маленькую палочку с прикрепленными к ней кожаными ремешками. Кетрин невольно вздрогнула, и старик, заметив, улыбнулся. Едва размахиваясь, он принялся стегать ее короткими ударами. Узенькие полоски колеи врезались в тело. Кетрин испытывала страшную боль.
Когда, не выдержав, она заплакала, старик расстегнул брюки, с усилием вошел в нее своей дряблой плотью и быстро достиг оргазма. Отстранившись от нее, он застигнул брюки, спрятал в карман плеточку и достал маленький коричневый флакон с мазью.
— Это мой подарок на прощанье, — сказал он, улыбнувшись.
Достав из флакона мазь, он втер ее Кетрин в раны. Ей сразу стало тепло, боль унялась. Старик положил флакон назад в карман, снял перчатки и сказал:
— До свидания.
Остолбенело Кетрин уставилась ему вслед. Она пережила такие издевательства и унижения, что ее разум отказывался связно мыслить. Постепенно тепло от мази перешло в жгучую боль, и Кетрин стала корчиться, задыхаясь от рыданий. Несколько часов, связанная, она пребывала, испытывая адские муки, в этом положении. Наконец ее отвязали, накинули на нее одеяло, и она сжалась в маленький тугой комок и плакала, пока не уснула.
На следующее утро ужасный огонь в ранах прошел, хотя руки и ноги все еще болели. Теперь ее нестерпимо мучили голод и жажда. Когда служанка принесла ей тарелку отвратительной овсянки, она с жадностью набросилась на нее и проглотила в один присест. Слабый чай доставил ей радость.
На целый день ее оставили одну, предоставив возможность мучиться размышлениями о безвыходности своего положения и ожидать в ужасе новые мучения, которые, без сомнения, ждали ее вечером. Пищи ей больше не приносили, за исключением еще одной миски овсянки ближе к вечеру.
