У Папа́ были крепкий лысый череп и бравые усы. Вечерами он тихонько входил в комнату – таинственное место, обтянутое шелком, где спали они с мамой. И пока Мадлен расчесывала Маман волосы в соседней комнате, Мелани лежала с ним рядом на широкой кровати, а он трогал ее во множестве мест, и она ежилась и старалась изо всех сил не издать ни звука. Такая у них была игра. Однажды вечером снаружи полыхали зарницы, на подоконник присела мелкая ночная птичка и наблюдала за ними. Как давно, казалось, это было! Конец лета, как сегодня.
Происходило это в Серр-Шод, их поместье в Нормандии, некогда – отчем доме семейства, чья кровь давно уж обратилась в бледный ихор и улетучилась в морозных небесах над Амьеном. Дом, выстроенный еще в царствование Генриха IV, был велик, но не внушал, как почти вся архитектура того времени. Мелани всегда хотелось съехать вниз по огромной мансардной крыше: начать с самого верха и скользом по первому покатому склону. Юбка у нее задерется на бедра, ноги в черных чулках будут вывертываться матово посреди буйства печных труб, под нормандским солнышком. В вышине над вязами и невидимыми прудами с сазанами, наверху, откуда Маман – всего лишь мелкая клякса под парасолем – всматривается в нее. Она часто воображала это ощущение: как черепица быстро скользит под жестким изгибом ее огузка, а ветер бьется в ловушке у нее под блузой, дразня новые груди. После чего – перелом: там начинался нижний скат крыши покруче, рубеж невозвращения, где трение тела уменьшится и она ускорится, перевернется закрутить юбку – быть может, и сорвать ее вовсе, ну ее к черту, пусть порхает прочь, как темный воздушный змей! – чтобы ласточкины хвосты черепиц возбудили точки ее сосков до рассерженно-красного, чтобы голубь жался к свесам перед самым взлетом, чтобы попробовать на вкус длинные волосы, запутавшиеся между зубами и языком, вскрикнуть…
Такси остановилось перед кабаре на рю Жермен-Пилон, у бульвара Клиши. Мелани уплатила, и с крыши таксомотора ей сняли саквояж. Щекою она ощутила нечто похожее на начало дождя. Такси уехало; она стояла перед «Le Nerf»[195] на безлюдной улице, цветастый саквояж невесел под тучами.
– Вы нам все-таки поверили. – М. Итаге стоял, полуссутулясь, держа дорожный саквояж за ручку. – Заходите,
На маленькой эстраде, смотревшей на обеденный зал, полный лишь штабелями столов и стульев и освещенный неуверенным светом августа, случилась очная ставка с Сатиным.
– Мадемуазель Жарретьер; – назвав ее сценическим псевдонимом. Низкорослый, кряжистый: волосы по бокам головы торчат клоками. Сам в трико и белой вечерней рубашке, а взгляд уставил параллельно линии, соединявшей точки ее бедер. Юбке уже два года, она выросла. Ей стало неловко.
– Мне остановиться негде, – пробормотала она.
– Здесь, – объявил Итаге, – есть задняя комната. Тут, пока не переедем.
– Переедем? – Она не сводила глаз с неистовой плоти тропических цветов, украшавших ее саквояж.
– Нам дали
Итаге весь распалился, описывая «L’Enlèvement des Vierges Chinoises» – «Похищение дев-китаянок». Это станет лучший балет Сатина, величайшая музыка Владимира Свиньежича, всё
Она убрела прочь, к правому краю сцены. Итаге стоял в центре, помавая руками, декламируя: а на стремянке, загадочный, с левого края, примостился Сатин, мурлыча мюзик-холльную песенку.
Замечательным нововведением станет применение автоматонов – они будут играть камеристок Су Фын.
– Их изготавливает немецкий инженер, – сказал Итаге. – Прелестные создания: одна вам даже одеянья расстегивать будет. Другая станет играть на цитре – хотя сама музыка будет звучать из оркестровой ямы. Но они так изящно движутся! Совсем не как машины.
Слушала ли она? Разумеется: некоторой частью. Она неловко переступила на одну ногу, нагнулась и почесала икру, вспотевшую под черным чулком. Сатин жадно следил за ней. Локоны-близнецы беспокойно потерлись о шею. Что он там говорит? Автоматоны…
Она перевела взгляд на небо, в одном боковом окне зала. Господи, польет ли вообще когда-нибудь?
В ее комнатке было жарко и безвоздушно. В одном углу навзничь раскинулся художнический манекен на шарнирах, без головы. По полу и кровати разбросаны старые театральные афиши, приколоты к стенам. Ей показалось, что снаружи разок рокотнул гром.
– Репетиции будут здесь, – сообщил ей Итаге. – За две недели до премьеры переедем в «Театр Венсана Кастора», сцену пощупать. – Слишком уж театральными оборотами сыпал. Не так давно он обслуживал бар возле пляс Пигаль.
