В алфавитном порядке полностью

А квартиры после этой последней потери стали похожи на восточный базар. Коридоры были заполнены простынями, одеялами, скатертями и салфетками, штанами и куртками, жестяными коробками из-под печенья, набитыми фотографиями, и всякой прочей рухлядью и хламом, который в свое время пожалели выбросить на помойку и годами хранили в глубине шкафов. Поскольку были заколочены также и всякие там серванты и комоды, представлявшие собой, с позволения сказать, разные роды и виды семейства шкафовых, на полу в кухне и в столовой громоздились наборы рюмок и стаканов, сервизы, кастрюли, сковородки и тому подобная утварь. Мы то и дело и на каждом шагу спотыкались, но очень скоро, впрочем, приноровились и к этому новейшему варварству и стали считать, что такой образ жизни – в порядке вещей, хотя вещи-то как раз пребывали в полнейшем беспорядке.

А я смотрел по сторонам и сознавал, что все это доставляет страдания мне одному, потому, должно быть, что пребывал одновременно и внутри и снаружи этого сундука и мне труднее было забыть все, что мы потеряли. К этому времени из словарной челюсти выпало еще несколько зубов – завтрак, обед и ужин, но мы почти не обратили на это внимания, потому что давно уже не собирались за столом в определенные часы, а ели где придется – стоя, руками, – когда испытывали голод.

Самое же скверное, впрочем, было впереди и началось, когда мы стали терять буквы. В тот день я решил сказать Лауре, что люблю ее. Не то чтобы мне очень нравилось делать признание в такой общепринятой манере, но, приняв решение, волновался так, что уже не мог придумать чего-нибудь еще. С другой стороны, слов стало меньше и они обрели больше смысла, чем прежде, так что я тебя люблю вполне соответствовали общей линии.

И я, как жук-одиночка, проскользил по безымянным улицам к ее кварталу и, когда мы встретились, прижал ее к стене, пересчитал ресницы на верхнем веке правого глаза (я каждый раз считал, сколько у нее ресниц, и запоминал цифру, чтобы в тот день, когда мы потеряем слово ресницы, восстановить в памяти ее глаза), пересчитал, а потом между поцелуями сказал ей так:

– Я люблю тебя, Лауа.

И, сам удивившись внезапному исчезновению р, повторил фразу, которая выговорилась точно так же:

– Я люблю тебя, Лауа.

– Что с тобой? – спросила она.

– Не могу п’оизнести букву, которая стоит между у и а.

Она засмеялась, крепче обняла меня и сказала:

– Не п’иду’ивайся.

В эту минуту я понял, что из нашего алфавита выпало р и нам страшно будет говорить от опасения выглядеть смешно всякий раз, как споткнемся о слово, где есть эта буква. Я вот, например, прежде чем начать фразу, мысленно просматривал ее всю, чтобы успеть поставить где надо другое, подходящее слово. Лаура делала то же самое, и разговор наш поэтому тянулся очень медленно и томительно. И наконец, отринув страх показаться смешным, я сказал:

– П’осто я пьизнаю`сь тебе в любви.

Проклятое р торчало чуть ли не отовсюду.

– Не говойи так, – со слезами на глазах сказала Лаура. – А то кажется, что ты йешил подйазнить меня.

И она была права, это казалось шутовством.

Я уныло побрел обратно, хоть и понимал, что впервые в жизни ясно осознал разницу между буквой, словом и фразой. На самом-то деле это были совсем разные инструменты и отличались друг от друга, как отвертка от молотка, а молоток – от плоскогубцев, но все-таки раньше путались у меня в голове. Я не успел как следует поразмыслить об этом, потому что внезапно, покуда я искал улицу, выводящую из Лауриного квартала на пустырь, откуда было уж недалеко и до моего дома, меня охватило очень неприятное ощущение: показалось, будто ничего этого нет и как будто улицы, устав от своей безымянности, тоже стали терять свой реальный облик и по своей воле превращаться в смутно зыблющихся призраков.

Нельзя было сказать, будто чего-то не хватало, потому что и фонари, и редкие деревья, и подъезды оставались на месте, но словно тонули в испарениях тумана. Я так боялся, что улицы исчезнут или что благодаря своей невесть откуда взявшейся подвижности разбегутся в разные стороны, что бросился сломя голову к пустырю, а оттуда – к дому. Родители сидели в гостиной, смотрели телевизор. Без сомнения, они уже знали, что случилось с буквой р. Они обняли меня – да, и отец тоже, – приговаривая:

– До’огой наш, до’огой наш мальчик, мы так тебя любим.