У короля все больше вытягивалось лицо, он непрестанно вздыхал и что-то бормотал себе под нос, а у Кромвеля от ужаса волосы вставали дыбом. Впервые в своей жизни канцлер искренне пожалел, что он не католик и не может поставить свечку какому-нибудь святому.
Незадолго до полуночи короля раздели и облачили в просторную рубашку, чтобы он мог отправиться в спальню к новобрачной…Всю ночь Кромвель не сомкнул глаз. Когда же на следующее утро он явился к королю, чтобы узнать новости, он еще питал надежду, что постель все уладила. И сначала ему показалось, что надежда сбылась: Генрих завтракал с отменным аппетитом. «Если Его Величество чувствует необходимость восстановить силы, значит, он их растратил», — решил Кромвель и, несмело кашлянув, спросил:
— И как Ваше Величество нашли юную супругу?.. Того, что случилось, Кромвель, конечно, не ожидал:
король, покраснев от гнева, сорвался с места и проревел:
— Она еще хуже, чем я мог себе представить! У нее отвислая грудь и дряблый живот! Я оставил ее девственницей, поскольку, когда я ощупал ее тело, сердце мое упало и я утратил всякую смелость и желание продолжить свои попытки!..
И Генрих содрогнулся от отвращения, вспомнив прошедшую ночь.
…Когда наступил неизбежный миг и они остались в постели вдвоем, он действительно оказался бессилен. Анна даже расстроилась, потому что уже приготовилась вынести все отвратительные ласки Генриха, забеременеть, дать ему сыновей — и прожить остаток дней в покое и довольстве. Однако Генриху, к сожалению, она показалась слишком уж безобразной…
— Вот ведь кобыла фламандская! — заявил он Кромвелю и вдруг совершенно спокойным тоном добавил: — Однако она отлично играет в «сотню»…
— В… «сотню»? — переспросил Кромвель, остолбенело уставившись на короля. Он решил, что ослышался.
— Вот-вот, — кивнул Генрих. — А что, разве запрещено играть в карты в брачную ночь?..
И король, подволакивая больную ногу, ушел, хлопнув дверью. Ошеломленный новостью лорд хранитель печати так и остался размышлять в одиночестве о случившемся.
Дня четыре спустя после свадьбы в покоях королевы собрались ее новые фрейлины — леди Эджкомб, леди Рутланд и леди Рошфор, которые неплохо изъяснялись на немецком, — чтобы развлечь свою госпожу невинной болтовней. Беседа текла бы непринужденно, если бы не присутствие Джейн Рошфор, вдовы Джорджа Болейна, о роковом свидетельстве которой против мужа и его сестры Анны Болейн сплетничали при всех европейских дворах. Анна Клевская опасалась этой женщины и потому решила быть осторожной.
Разговор с неизбежностью коснулся темы, волновавшей всех присутствующих. Дамы выразили надежду, что королева беременна, но Анна твердо заявила, что это не так.
— Как же вы, Ваше Величество, можете быть уверены в этом, если каждую ночь возлежите с королем? — сладким голоском, но не без ехидства осведомилась леди Эджкомб.
Но Анна еще раз вежливо, но весьма твердо повторила:
— Я прекрасно знаю, что не беременна.
Вкрадчивым тоном, со злорадным блеском в глазах леди Рошфор спросила:
— Неужели Ваше Величество все еще девственны?
Широко раскрыв глаза и изображая удивление, Анна ответила:
— Как же я могу быть девственна, если каждую ночь возлежу с королем? Вечером он целует меня, берет за руку и говорит: «Покойной ночи, мое сердечко», а поутру снова целует меня и с улыбкой произносит: «С добрым утром, милая». Разве этого не достаточно?
— Мадам, — вмешалась в разговор леди Рутланд, — по ведь должно происходить еще кое-что, а то не видать нам принца Йоркского, которого ждет не дождется все королевство.
— Я стараюсь угодить Его Величеству, — с улыбкой ответила Анна. — И, мне кажется, он доволен мною…
Но Анна вовсе не была столь наивной, как могло бы показаться ее английским фрейлинам. Она лишь хотела дать им понять, что ее брак — не более чем формальность. Она поняла, что ей попытались учинить допрос, поскольку прекрасно знала, что Генрих хочет положить конец их браку. Но ей в отличие от него этот странный союз был очень нужен. Положение английской королевы устраивало немецкую принцессу, и она не собиралась от него отказываться.
Отвращение Генриха к супружеству не ослабевало, однако же самой Анне пришлась по вкусу жизнь в новой стране. Она расхаживала в атласе и шелках, красовалась в алмазных подвесках, постоянно играла в карты с придворными дамами и королем, и денег ей вполне хватало, чтобы для азарта слегка проигрывать. У нее появился ручной попугай, а музыка, доселе считавшаяся ею неподобающим развлечением, в Англии стала ее отрадой. Анна даже научилась танцевать.
