— Мужа жду… — совсем неожиданно сорвалось с языка Вари.
В сенцах постучали. Франчишка пошла открывать дверь и через минуту ввела в комнату ничего не подозревавшего Сороку. Хозяйка осталась в сенях, служивших также кухонькой, и сквозь дырочку в дерюжной занавеске видела, как молодые люди стояли друг против друга и молчали… Затем она услышала голос Игната:
— Да что ж оно творится в этой хате! Дайте я трошки посижу. — Игнат, тяжело переводя дух, плюхнулся на скамью и, вытирая рукавом шинели лоб, спросил: — Значит, ты… приехала?
— Не-ет! — сдерживая радостный смех, звонко крикнула Варя. — Это не я… Ты подойди, потрогай, может, тебе только кажется… Да хоть поздоровайся, детина милый!
Игнат вскочил и, не дав Варе опомниться, прижал ее голову к своему лицу.
— Ты полегче, полегче! — слабо протестовала Варя, опускаясь на скамью. — И какой же ты комедиянтщик!… Як будто и ничего не знал! Ой же, и хитер солдат…
— Да я ж ничего не знал, ничего не чуял! Щоб горб у меня на спине вырос, ежели брешу!
— Зачем тебе горб, ты и так не особенно стройный… Не крутись, я, голубок мой, все о тебе знаю…
— Что ты обо мне знаешь?
Сделав строгое лицо, Варя начала пытать Игната, да так крепко, как могут это делать только казачки. И когда он рассказывал чистосердечно, с волнением обо всем, что с ним случилось и что он пережил, девушка придвигалась к нему все ближе, и он почувствовал на своей щеке теплоту ее руки. От Вари, казалось Сороке, веяло запахом родных кубанских полей, цветами, созревающим хлебным колосом, и дыхание ее было горячее, как ласковый степной ветерок…
— Преследовали мы его, — говорил Сорока, — почти двадцать километров и нагонять стали. Собака моя — тот самый Тигр, о котором я тебе писал, почуяла, что он близко, прячется в кустах. Я приказал моему напарнику дать выстрел и крикнул бандиту, чтобы он прекратил сопротивление. Но бандит стал отстреливаться и бросился бежать. Я тогда спустил Тигра, и тут этот гадюка застрелил его в упор. Знаешь, Варя, как мне было тяжко! Обозлился я дюже и ударил на поражение… Раненого взяли его, а Тигра пришлось в землю зарыть. — Игнат крепко сжал руку Вари и, немного помолчав, продолжал: — А потом вот прозевал того и наказание понес… Виноват, конечно. Что ж мог я тебе написать, Варя, когда на свою дурную голову навлек такой позор?…
— Надо было мне все написать, — с ласковой строгостью проговорила Варя.
— Позже написал бы все, конечно, написал бы… но тогда не мог, карандаш из рук валился…
— Ты что ж думал, Игнат Максимович, что я знаться с тобой перестану? Бросила бы тебя в беде? Если бы ты сознательно что-нибудь натворил, так я бы тебе сама глаза выцарапала. Но ты попал в беду, а тут я все силы приложила бы, а тебя из беды вызволила. Вот как ты должен обо мне думать!
— Да так я и разумел, голубка моя! Ты не серчай! Писал коротенькие письма потому, что сейчас служба у нас дюже строгая и сами мы строгие стали. Каждый день на границе в разных местах тарарам… Лезет всякая мерзость, потому что фашисты рядом, нахальные. Ну да ничего, мы их учим… Расскажи что-нибудь, а то все я говорю…
— Да что ж тебе, миленький, говорить? Крепко люблю тебя, вот и прилетела…
— Ты, Варенька, такие слова произносишь, что у меня печка на глазах начинает гопака танцевать, — смело смотря ей в лицо, медленно проговорил Игнат, не в силах унять колотившееся под гимнастеркой сердце.
— А ты поставь печку на место…
— Знаешь, Варя, я ту самую печку могу взять руками и в другой угол перетащить… Скажи только одно слово!
— А что его говорить, я уже сказала…
— Варя! — тихо и задумчиво проговорил Игнат и обнял девушку за плечи. — Так что же… рапорт надо начальству подавать? А вдруг откажут?
— А ты добейся, чтобы не отказали. Укажи якую-нибудь важную причину… Да что тебя учить? Ты мастер всякие балансы сводить… Сегодня со мной побудешь, а потом без резолюции начальников, что можно нам в загс сходить, глаз до меня не кажи… Я не хочу разные побасенки выслухивать, да и перед земляками краснеть… Так-то, дорогой мой… Завтра с секретарем райкома поеду здешние колхозы глядеть и свою работу показывать, а ты оформляй тот самый документ.
— Командиры у меня, Варюша, хорошие, — задумчиво, с внутренней радостью сказал Игнат, — и они все поймут правильно, разберутся во всем справедливо. Так что ты, Варенька, будь спокойна, езди по селам, показывай людям нашу золотую кубанскую пшеницу…
Зная горячую, большую любовь Игната Сороки к Варе, командование одобрило его решение жениться. Сорока бережно спрятал рапорт в нагрудный карман гимнастерки и в великолепном настроении отбыл вместе с сержантом Бражниковым на охрану государственной границы. Передать это радостное известие Варе он не смог: она вместе с прибывшими с Кубани колхозниками и сопровождавшим их местным агрономом ездила по району. Со сцен сельских клубов, за столом красных уголков горячо звенел ее молодой голос:
— Приезжайте, дорогие друзья, к нам в гости, мы вас примем, как родных, и вы сами посмотрите на нашу жизнь.
