Холодный осенний ветер оголял деревья, гнал по асфальту обертки и пластиковые бутылки, задирал широкие женские юбки. Женщины прятали носы в модные пашмины и высокие воротники, прикрывали подбородки ладошкой в перчатке, мужчины, отвлекаясь на мобильные разговоры, как и женщины, отворачивались, вставали спиной к ветру либо шли, не обращая на него внимания, красные или бледные, энергичные или опустошенные.
Сучка ты, обратилась я мысленно к жизни, вправду, сучка, извини.
Тоня уезжала. Вместе с детьми.
Мы стояли у колодца. Я в куртке-ветровке, она в домашнем коротком халатике, с длинными голыми ногами, обутыми в шлепанцы. Мы обменивались незначительными фразами, постепенно приобретавшими все более значительный характер. Не для кого-то — для нас двоих.
— Не мерзнете?
— Да нет, у меня и Катюха до ноября с голыми коленками ходит, а Максим и вовсе в майке.
— Что мало побыли?
— Хватит, погостевали.
— Что-то не так?
— Так. На работу надо. Максиму ладно, у него практика, а Катя школу пропустила.
— Толя хорошо к вам относился?
— Хорошо. Поехали на вещевой рынок, он денег дал, купили Кате красивые сапоги, у нас таких нету, Максиму брюки, и мне кое-что перепало.
Толян наконец устроился на работу в автосервис, ремонтировать дорогие машины, стал прилично зарабатывать. Видеть его приходилось реже, утром рано спешил на электричку, вечером не спешил домой, безотказно дорабатывая за всех. Вряд ли специально, чтобы поменьше быть с семьей.
— Все же склеилось или нет?
— Не знаю. Нет.
— Почему?
— Один раз ночью позвал, но в такой форме, что для меня неприемлемо. В прямой.
— Что значит в прямой?
— Ну, что, мол, разве непонятно, что от тебя понадобилось. А я так не могу. Мне нужны ласковые слова. Он никогда так не делал и не говорил раньше.
Ее детская распахнутость трогала меня неимоверно. Я поискала, как напомнить ей, что между раньше и теперь прошло десять лет.
— Вы слишком много пережили, каждый свое, и это стоит между вами.
— Не знаю. Наверно.
— Но вы бы хотели, чтобы он снова жил с вами?
— Не знаю. Хотела бы.
— Тогда надо оставить детей дома и приехать одной, чтобы только вы вдвоем, и никакого счета к нему, и все сначала.
Она слушала меня, как будто поступила в школу жизни, где я была учитель, а она ученик, хотя пройденные ею уроки в ее школе прямо-таки отсвечивали в усталых глазах-вишнях. Каждый школьник знает, где сидит фазан. Нет, каждый охотник желает знать, где сидит фазан. Все-таки ее потряхивало в ее хлопчатобумажном халатике, и она обхватила себя руками, чтобы унять трясучку.
— Приезжайте одна, — повторила я, — приезжайте когда хотите, вы нам очень понравились.
— Спасибо, — шепнула она и, вдруг прижавшись ко мне, поцеловала куда-то за ухо.
Она была как осинка, трепещущая на ветру.
На крыльце появился Толян.
— Тонь, собирайся, пора ехать на вокзал.
— Толя, я пригласила Тоню пожить с нами.
— Когда? Сейчас?
— Не сейчас, а когда сможет.
— Здорово.
— Ты не возражаешь?
— Да нет.
Его энтузиазм уступал моему.
Тоня светло улыбнулась и пошла собираться.
