– А зачем? – повторил он давешнее. – Вы спросили – я рассказал. Она не спрашивала – я не рассказывал. Может, что-то в общих чертах.
– Но вы написали письмо в редакцию.
– Татьяна Юрьевна просила подтвердить, как он в панике убежал без шапки, хотя была холодная осень, – я написал.
– А вам это не было нужно?
– Мне – нет.
– А из чувства справедливости?
– Хотите сказать, из чувства мести? Оно мне несвойственно. Я любил его, а когда разлюбил как личность, продолжал любить как художника. Он ведь великолепный художник, вы не согласны?
– Я согласна, более чем, но почему он так странно себя вел?
– А почем мне знать. Это чужая жизнь, я жил свою, а он не акула поглощать меня с потрохами.
Простодушие собеседника пленяло.
Он до сих пор пребывал в том же качестве зав редакцией издательства, что и тогда, когда стряслось бегство Окоемова и забытая им шапка. Самодостаточность вычитала карьеру.
Я далеко не сразу обратила внимание, что мой мир людей, в который я вступила посредством рождения, образования, профессии и воображения, окуклился, весь начинаясь с О. Может, пошло с детства, в котором веселились расхожим образом: однажды отец Онуфрий, отобедав… А может, с отрочества, с любимых Обломова и Ольги, в чьи имена входило чудище обло, озорно, стозевно и лаяй, укрощенное формой. Округлость формы, яйцо, с которого все началось, Кощеево яйцо, ноль или божественное восклицание – что бы ни было, оно было. Возможно, таким образом моей природе был явлен порядок вещей, которые
При всем увлечении метафизикой, личная мелочность на месте бывших страстей выглядела вырождением.
– Почему ты не положил ножницы на место?
– Я просила купить по дороге хлеба, где хлеб?
– Ты так и не позвонил врачу?
– Сколько раз говорить, чтобы ты вытирал собаке ноги, когда на улице дождь?
– Крошки на столе специально для тараканов?
