Мы снова спустились в подвал. Щенок заплакал, как баба, как только увидел убитых друзей. Он трясся и вздрагивал всем телом, как эпилептик. Примус держался лучше, но тоже был на пределе. И немудрено, смерть висела над их головами еще зримее, чем иной мотылек. Мы спросили у щенка об автоматах, но он сказал, что не видел их. Значит, они до сих пор там, в котельной под топчаном. Если не обнаружил сменщик. Вопрос: как их взять? Сидеть в этом «бункере» до вечера, а с темнотой отправиться в котельную? Но как выдержать эти пять-шесть часов? Легко сказать, но попробуй посиди на одном месте в полном бездействии и с накаленными нервами. Чем заняться? Чем отвлечься? М-да. Теперь у нас ничего нет, деньги, ксивы, обойма для «глушака» — все осталось где-то.
— Где? — спросил я у Вовчика.
— У Сохатого дома, — ответил он.
— Даже не поделили бабки? — усомнился я в правдивости его слов.
— Деньги поделили, остальное — там, точно, — промычал пес.
В их «стволах» было всего по несколько патронов, в моем «глушаке» — три. Для начала мы загнали щенков в «бункер», чтобы запереть их на некоторое время. Пусть посидят вместо нас. Но посмотрев на остывшие трупы, я велел им сперва затащить туда их. Лишь после этого закрыл дверь на ключ. Пусть «общаются».
Помнится, то, что болит, болело. Граф почти ничего не видел, его глаза воспалились еще больше. В горячке с пылу он не обращал на них внимания, а когда поостыл, почувствовал резь. Но промыть их как следует не было никакой возможности: ни в подвале, ни в самом складе не было воды. Оставалось одно — собственная моча. Когда я намекнул ему на это, он зло чертыхнулся: «Моча не вода. Пусть собственная, но она не сладкая».
— Ты полагаешь, лучше ослепнуть? — Я видел, что дела плохи и очень боялся за него. Но Граф уперся и ни в какую не соглашался на мочу, дескать, стремно, западло. — Хорошо, погоди. — Я шибанул ногой в дверь «бункера» и спросил, есть ли вода в автобусе. Увы, не было и полбутылки газировки, а промывать чем попало было рискованно. Глаза не уши. Я собрался подняться наверх, чтобы подъехать к основным складам. Там уже есть точно. Но как отреагируют на мое появление рабочие? Они наверняка знают этот автобус, номера, а потом, моя физиономия…
— Нацеди из бачка в автобусе, не мудри. Зачем ехать к складам? — Граф корчился и чуть не выл от боли. Проклятая пыль! Я выскочил наверх и сделал, как он хотел, принес банку воды. Он долго и тщательно промывал глаза, а я помогал ему краешком носового платка, который чудом завалялся в моем кармане.
— Хватит, резь проходит, — наконец сказал он и часто-часто заморгал.
Наши пленники все это время сидели как мыши, словно их и не существовало. Мы хотели кое-что выяснить, например адрес Сохатого, состав его семьи. Наши ксивы остались там, а без ксив мы — никто. Удастся нам забрать автоматы и документы или нет, неясно, но знать надо. Еще нас интересовал сменщик Вовчика, общее мнение о нас, ключ от «бункера». Сейчас он у нас, но такой же наверняка имеется еще у кого-то. Не может быть, чтобы он был в одном экземпляре. Выпустив сначала Примуса, я велел ему говорить все как есть. Когда он выговорился до делов, я загнал его назад и позвал Вовчика. Тот взмолился, не хотел идти, видимо думал, что его станут бить. Задав ему те же самые вопросы, что и Примусу, я сравнил их ответы. Они совпадали. Кретины не знали, кто мы. Их, конечно, удивило наличие крупной суммы денег у двоих штемпов, пьющих в какой-то задрипанной котельной, но когда они заглянули в наши паспорта, они поняли, что мы — «гастролеры». Именно так они подумали о Коле и Резване.
