— Присела на иглу и кололась до тех пор, пока не проколола все. До нитки, — уточнила она. — Мебель, вещи, украшения, даже книги и посуда ушли в вену. И все это на моих глазах. Отец ее крепко любил и потакал во всем, а когда спохватился, было уже поздно. Запил и сам, опустился до ручки. Затем… Затем она взялась за меня…
— Панель?
— Почти то же. Одно время она работала медсестрой, затем перешла в социальную службу, ухаживала за больными. Знала многих мужиков, у которых водились деньги. Кто — в инвалидном кресле годами, а кто и вообще лежачий… Летчики, шоферы, афганцы — кого только не было. Не старые, но немощные. Вот к ним я и ходила, ради нее. Обслуживала, как могла. И платили неплохо, и работа постоянная. А делов-то — пять минут, в основном болтовня да рукой пошарит под юбкой, раздеться попросит, кто как, короче. Спала с ними редко… — Нина замолчала. — Жалко было бедолаг. Сама не заметила, как втянулась. Больные люди — особые люди, ты для них как богиня. Так что я помогала всем сразу: себе, матери, им, — заключила Нина.
— А потом? Что за «распределение» и как ты сюда попала? — поинтересовался я.
— Да какое, к черту, распределение! Я нигде не училась. Так ляпнула, долго рассказывать. Убежала, да и все. Надоело.
— А они, родители?
— Не знаю. Писем я не пишу, и вообще…
— Сама-то тоже небось колешься?
— Представь себе, нет, не угадал. Выпить — да, а колоться — уволь. Насмотрелась. Я умная девочка!
— Умная, базару нет, — засмеялся Граф. — От умных больше канители, чем от глупых. Посмотрим, как сработают твои мозги, когда нас тормознут менты. А тормознут, козлы, тормознут. Слышь, полковник, — похлопал он по плечу мента, — тормознут или нет, как думаешь? На Мосьве-то?
Того слегка повело от панибратского обращения бандита.
— Должны. На ночь на поселения обычно не ездят, добираются засветло. Я не знаю.
— Херня, отмахнемся! Скажешь, что срочное дело. И поубедительнее, поубедительнее, — инструктировал его Граф. — Я буду вни-ма-тельно слушать, что ты говоришь, — предупредил он.
— Даже так? — усмехнулся подполковник. — Я не артист, простите, но говорю, как умею.
— Не забивай баки, скажешь, как нужно, а не как умеешь. Всякий мент есть и артист, понял? Всякий, — отрезал Граф безапелляционно. — Я хоть и не философ, а знаю. Легавые вообще уникальная порода людей. Правда, шеф? — обратился он к шоферу. Тот замялся и ничего не сказал, видать постеснялся сидевшего рядом мента. — Правда, — сам за него ответил Боря. — Знать, что ты сам ничем не лучше других, и тащить людей в кутузку! Каково, а?! Чем не игра? Игра, да еще какая! Все ведь знают, что девяносто процентов ментов — продажны и паскудны, конченые преступники. Причем все, снизу доверху! И все притворяются, делают вид, что стоят на страже закона. Боремся, дескать. У, суки продажные! — Граф от души выругался.
Я его поддержал. Подполковник молчал, в споры не вступал, однако слушал Графа внимательно. Привычка, школа. А может, в глубине души сам был согласен с Графом.
Выпустив немного пар, мы снова притихли.
Мосьва появилась внезапно. Рассыпанная светящимися точками в низине, она приковала наши взоры. Лес заканчивался и начинался уже за поселком, небольшим, домов на сто — сто пятьдесят, а то и меньше. Скромное селение в гуще леса, почти остров, на самом краю которого светилась своими запретками и бараками зона, лагерь строгого режима. Мне не один раз приходилось смотреть на ночной лагерь издалека, глядя в окно «Столыпина». А однажды наш поезд остановился прямо напротив другого «столыпинского» вагона, сквозь решетки которого просматривались головы зэков. Сначала стало очень тихо — такое встречается крайне редко, а затем мы стали переговариваться, спрашивать, куда и откуда, искать земляков. Но менты быстро сориентировались и пресекли «свидание».
Мы приближались к поселку с каждой минутой, и на душе становилось все тревожней и тревожней. Как она нас встретит, Мосьва? Я приготовился к худшему, достал из-под куртки автомат и примостил его между колен, так чтобы его не было видно, если станут внимательно разглядывать пассажиров. Но никакого оперпоста не было. Напились или в другом конце? Зона давно осталась позади, мы ехали по поселку и не встречали людей. Никого! Будто поселок вымер или ушел в подполье. Было около половины девятого вечера, не так уж поздно. Я даже не ожидал, что мы так быстро доедем. Сидят по домам, как сычи, молодежь — где-то в клубе, если она вообще здесь имеется. А вот и «ночной бар» — захудалое кафе на курьих ножках. Деревянная изба с трубой на крыше. Дым, понятно, не валит, но труба есть.
— Зайдем, что ли? — шутя предложил я Графу и кивнул на вывеску. Шофер моментально притормозил и повернулся к нам. Он, как и мы, конечно, тоже проголодался, а до следующего поселения ехать и ехать. Из «бара» даже доносилась музыка — знай, мол, наших! Но кому идти? Жрать-то хотят все, это ясно, но кто принесет?
