У старика была молодая и красивая дочка, на которую безуспешно заглядывался не один подводник дивизиона. Поедайло решил посвататься к ней и, ввалившись в дом, довел старика до того, что тот вырвал из ограды жердь и с помощью ее пытался привести в чувство обнаглевшего матроса.
У Поедайло хмель как рукой сняло, и он стал угрожать старику, что добьется выселения его и его дочери. Старик все же успел еще раз угостить жердью Поедайло, который, разбив на прощанье окно, убежал. А старик, не мешкая, пошел к комиссару.
Пока Косик рассказывал мне эту историю, к лодке подошел сам Григоренко. Я пригласил старика на корабль и при нем подверг Поедайло суровому допросу.
Матрос ничего не мог сказать в свое оправдание.
— Двенадцать суток ареста, — до предела использовал я свою командирскую власть.
Но тут, к моему великому удивлению, Григоренко вступился за провинившегося матроса.
— Вы сами побачте, як я его разукрасив, — показал он рукой на шишку и затекший глаз. — Я ж его тим дрючком бив. Подумав, не выживе. А вин крепкий. Такой башкой можно сваи забивать або коней куваты. — Старик дорогой выяснил, что Поедайло участвовал в боевых походах лодки, и готов был простить ему все.
— Цього урока ему на все життя, — показал он палку со сломанным концом, которую он захватил с собой как вещественное доказательство.
Чтобы окончательно успокоить Григоренко, я поручил боцману провести его по кораблю и показать боевую технику.
Уходя с корабля, старик долго уверял меня, что, если бы его Оксана согласилась, он охотно выдал бы ее замуж за подводника.
В обеденный перерыв я приказал построить на пирсе весь состав «Малютки». Перед строем для всеобщего обозрения был поставлен Поедайло. Я подробно рассказал подводникам о проступке матроса и причине прихода на корабль старика Григоренко.
— Вы видите, что Поедайло, — сказал я подводникам, — не только мешает нам, он позорит нас. Я обращаюсь к вам, ко всему нашему боевому коллективу, и прошу помочь командованию перевоспитать матроса. Без вас, говорю прямо, мы не справимся с ним. И придется отправить его в штрафную роту. Но ведь это позор для нашей лодки! Я считаю, что наш коллектив настолько сплочен, что мы поможем Поедайло избежать штрафной роты.
Я знал, что люди переутомлены, что у всех свои дела, свои заботы, но другого выхода не было. Хотелось спасти парня.
После ночной вахты я выпил стакан крепкого чаю и растянулся на койке.
— Командир тоже не железный, он тоже должен спать. Со вчерашнего дня на мостике, только вернулся, — услышал я приглушенный голос трюмного машиниста матроса Трапезникова.
Война выработала своеобразные рефлексы. Несмотря на усталость, я почти всегда слышал сквозь сон все, о чем говорилось вблизи меня.
— Да-а, тебе этого не понять, — насмешливо возразил боцман, — ты бы уснул, хоть тут фашисты свадьбу играй.
— Я на вахте даже не зеваю никогда, не то чтобы спать.
— Ишь чего захотел — зевать на вахте! — продолжал боцман. — Тоже мне, орел-подводник. И вахта-то всего несколько часов…
— Ну и что ж? — отозвался Трапезников. — Собрание еще короче, а спят некоторые, и… даже со свистом.
Намек был на Халилова. Злые языки говорили, что на собрании отличников в береговой базе он якобы уснул. Его кто-то даже прозвал за это «отличный храпун-подводник». Факт этот Халилов категорически отрицал, но Трапезников не упускал случая дружески посмеяться над строгим начальником.
— Болтаешь много, — огрызнулся Халилов, — неужели ты не понимаешь, что вахта не собрание? И вообще, сколько можно мусолить эту ерунду!
Матросы хорошо знали Халилова. Если он начинал говорить быстро, вздрагивающим голосом, то это предвещало для кого-нибудь внеочередной наряд на камбузе, в трюмах отсеков или где-нибудь еще. В отсеке водворилась тишина.
— Уже больше недели ходим у этих берегов. Точно вымерло все. Так и война пройдет с одной несчастной баржей, — тотчас же переменил тему разговора Трапезников.
— А тебе не терпится? — услышал я снова насмешливый голос боцмана. Посмотрел бы я на тебя, если б тебе довелось один на один подраться с каким-нибудь фашистом.
Халилов имел в виду небольшой рост и довольно слабое физическое развитие Трапезникова. Его даже прозвали «младшим сыном боцмана». Дело было не только в тщедушной фигуре Трапезникова, но и в том, что Халилов особенно внимательно наблюдал за Трапезниковым, Подмечал все его промахи, постоянно учил его, но наказывал очень редко и нестрого. Подводники не могли не видеть этого. Трапезников относился к кличке почти как к должному, даже отзывался на нее, Халилова же по совершенно непонятным причинам упоминание об этой кличке приводило в бешенство.
— Неизвестно, кто кого проучил бы, — возразил задетый словами боцмана матрос.
— Терпеливым надо быть! Терпеливым! Только хладнокровным, разумным и терпеливым дается победа! «Больше недели ходим»… Иногда и дольше приходится ходить — и все впустую. Не так-то легко найти врага. Он вот и рассчитывает на таких, как ты. Мол, лодочка походит, походит, поищет меня, надоест и уйдет в другой район, а тем временем я пройду спокойно…
