— Нигде нет покоя, всюду только и говорят о моих недостатках, без конца хулят, за человека не считают, — пытался разжалобить Поедайло Ивана Ивановича. — Товарищ комиссар, помогите перевестись на другой корабль. На новом месте я покажу себя образцовым матросом, даю слово…
Но комиссар проявил твердость, и Поедайло оставили служить на «Малютке». Вскоре он понемногу начал исправляться. Исчезли присущие ему разболтанность и недисциплинированность, он перестал бояться моря, от прежнего неряшливого внешнего вида не осталось и следа. Поедайло забыл, что такое спиртные напитки. Нервы его окрепли, и в боевых походах он ничем не отличался теперь от своих товарищей. Подводники стали уважать матроса, у него появились близкие друзья.
Словом, передо мной стоял новый человек: общительный, дисциплинированный, отлично знающий дело.
«Перед наступающим боем, — читал я, — прошу принять меня в Коммунистическую партию… Хочу умереть членом великой партии…»
— Почему же умереть? — прервал я чтение. — Мы воюем не для того, чтобы умереть, а чтобы жить, не правда ли?
— Положено так, — пояснил Поедайло, — чтобы, например, доказать: не жалко, мол, жизни за такое дело. А что до меня — умру, а фашистам не дамся живым.
Он глубоко вздохнул и сказал:
— Вы поддержите меня, товарищ командир? Вас первого спросят, а мне оставаться беспартийным никак нельзя. Даже кок, и тот вступил…
— Заявление перепишите, — я вернул матросу заявление. — Чтобы не было ни слова о смерти. О ней пусть фашисты думают. Рекомендацию я вам дам. Заслуживаете…
Поедайло воскликнул: «Есть!» — и исчез из рубки.
Обогнув мыс Херсонес, «Малютка» к концу дня подошла к входному бую у входа в Севастопольскую бухту.
Освещенный последними лучами заходящего солнца, Севастополь был неузнаваем. Улицы исчезли, повсюду виднелись развалины. Северная бухта была пуста.
— И это все, что осталось здесь живого? — вслух размышлял я, заметив в перископ два фашистских истребителя, летевших над растерзанным городом.
— Вероятно, патрулируют порт. Берегут кого-то от нашей авиации, — высказал предположение Косик, — может быть, в Южной бухте есть корабли, товарищ командир?
— Возможно, — согласился я. — Если есть, думаю, не уйдут… Будем сторожить.
И мы приступили к тесной блокаде входных фарватеров, ведущих в Севастопольскую бухту, днем и ночью маневрируя в районе стыка двух основных подходов к порту: Лукульского створа, идущего с севера, и Инкерманского — с запада. Мимо нас не могло пройти незамеченным ни одно даже самое маленькое суденышко. Но время шло, а противник не появлялся.
Прорываясь внутрь минного поля, подводники были уверены, что «Малютка» сразу же встретится с кораблями фашистов. Но эти предположения не оправдались. Мы снова вынуждены были вести обычный поиск.
Маневрируя на небольшом пятачке у самого входа в гавань, мы выработали определенную систему. Рассвет мы обычно встречали у входного буя и, погружаясь на перископную глубину, просматривали Северную бухту. Затем мы отходили на несколько миль в сторону моря и галсировали с таким расчетом, чтобы в любое время видеть вражеские суда, если бы они появились на каком-нибудь из входных фарватеров.
27 августа 1943 года с рассветом «Малютка», как обычно, погрузилась. Противника не было. Лодке ничто не угрожало. Погода была превосходная.
Я всю ночь провел на мостике и теперь, оставив у перископа лейтенанта Глобу, отправился в свою каюту, предупредив помощника, чтобы он не увлекался наблюдением за берегом, а внимательнее смотрел за морем.
Но вскоре Глоба разбудил меня по переговорной трубе и доложил, что из Севастополя вышли два охотника за подводными лодками.
Не разобравшись спросонок в смысле доклада вахтенного офицера, я приказал наблюдать за катерами и повернулся на другой бок.
Но не прошло и пяти минут, как меня разбудил шум винтов катера. Еще через секунду близкие разрывы глубинных бомб сбросили меня с койки. В центральном посту было темно. В люк с шумом врывалась вода. По переговорным трубам из разных отсеков поступали доклады. Это было едва ли не самое неприятное пробуждение в моей жизни.
«Глоба прозевал! — думал я. — Катера противника, очевидно, засекли перископ подводной лодки».
Глубиномер показывал двадцать метров, и стрелка продолжала идти вниз. Чтобы не удариться о грунт (глубина в этом месте была всего 32–34 метра), я приказал держать глубину 20 метров и уходить от места атаки в сторону моря.
Но сверху снова посыпались бомбы. Заделывавшие течь матросы от толчка попадали на палубу, однако тотчас же поднялись и полезли к поврежденному люку.
Катера преследовали нас очень активно. Каждая серия бомб причиняла лодке все новые и новые повреждения.
Подбитая и раздифферентованная «Малютка», уклоняясь от непрерывных неприятельских атак, продвигалась в сторону минного поля. Страшный минный рубеж теперь казался самым желанным убежищем, где мы могли укрыться от преследования.
— Еще два катера! Быстро приближаются с кормы! — доложил Бордок безразличным тоном.
