„Надо его захватить, — решил я. — А там и наши подоспеют“.
Вот уже осталось метров 70 до переезда. Сразу за переездом что-то вспыхнуло, навел пушку и выстрелил. Правее — опять вспышка. Затем еще одна. Только начал разворачивать башню — сильнейший удар сотряс весь корпус танка… В ушах отдалось таким звоном, словно весь танк был звенящим колоколом, но я все же выстрелил. А тут второй удар… Все поплыло перед глазами… Третий удар угодил в борт. Снова удар по башне… Ее даже развернуло, а к ногам упал прицельный прибор. Полная машина дыма… Танк остановился…
— Не могу вести — нога перебита, — услышал голос Феди.
Вместе со стрелком-радистом вытащили Федю. Взяли под мышки и понесли к ближайшему дому! Нога у Дудакова ниже колена беспомощно болталась. Все лицо в крови… Кругом рвались снаряды и взвизгивали пули, а к нам бежала женщина и звала:
— Сюда, сынки, скорее сюда!
Мы затащили Федю во двор, а там был глубокий окоп. Опустили в него Дудакова, перевязали ему ногу, прикрепили дощечку, чтобы нога держалась ровно.
— Пить… Пи-ить! — просил Федя, с трудом выговаривая слова пересохшими губами. Временами он терял сознание. У Володи Соколова лицо тоже было побито осколками, а из рассеченного сапога сочилась кровь…
Только тут заметил, что нет башнера. Я побежал к машине.
В это время появились наши танки. На них фашисты сосредоточили весь свой огонь. Танки развернулись и обходным путем стали пробиваться в сторону ГЭС.
Вскочил на башню. Сильнейший удар болванки ослепил и оглушил меня, отбросив на моторное отделение. Ноги онемели… Подтянувшись на руках к верхнему люку, я бросился в танк вниз головой. Башнер был без сознания. Он был на сиденье. Левая рука и голова свисали на люльку пушки.
— Василий Иванович, Василий Иванович! — тормошил его, стараясь привести в чувство.
— А… что? — смотрел на меня непонимающими глазами.
Я попытался завести мотор. С большим трудом выключил скорость. Выжал главный фрикцион, нажал на кнопку стартера — мотор не заводился… Нажал изо всей силы кулаком — завелся… Развернул танк и заехал за дом.
Дудакова надо было немедленно отправлять в госпиталь. И Захаров был ранен в руку и в бок. Женщины помогли перевязать ему раны.
— Пить! Пить! — просил Федя, теряя сознание.
Через передний люк его невозможно было протащить в танк.
Я обратился за помощью к женщине, которая бежала к нам и помогала перевязывать раны:
— Нет ли у вас досок или чего другого, твердого, чтобы положить раненого механика на моторное отделение?
Жалюзи и сетка погнуты и изуродованы. Женщина убежала. Через несколько минут принесла два больших листа жести. Мы положили их наверх, а на них Дудакова. Я сел за рычаги, а Соколов и Захаров поддерживали Федю. Повел машину вслед за ушедшими танками.
Немцы опять открыли огонь по танку. Впереди — слева и справа — и по бортам поднимались фонтаны черной земли, в люк летели комья. А наверху кровные братья… Надо их спасти. Хоть бы не попали!!!
Подвел танк к двум кирпичным домам. Чтобы проехать между ними, надо было развернуть танк вправо, а правый бортовой отказал… Пришлось остановиться, включить заднюю скорость, притормозить левым фрикционом и только тогда двинуться вперед… Снова танк забросало землей… Живы ли?! Нажал на всю железку газ… Мотор заглох… Снова завел и постепенно заехал за дом. Теперь мы в безопасности… Проехали несколько кварталов, встретили нашу мотопехоту.
— Скорей к тем домам, там уже нет немцев! — крикнул я подбежавшему лейтенанту. — Не знаешь, браток, где санитарная машина? — обратился я к нему.
— Видели на окраине города. Везите раненых туда, — посоветовал пехотинец, а сам с бойцами побежал к кирпичным домам.
„Значит, территорию закрепили“, — с радостью подумал я.
На самой окраине города встретили санитарную машину. В нее перенесли Федю. Он пришел в себя. Благодарил, что не оставили его. Но разве мы могли сделать иначе?! Он был роднее родного брата. Захаров ехать в медсанбат отказался.
Мы снова сели в танк. Я сел вместо механика-водителя. Захаров на мое место.
— Становись вместо башнера, — сказал я Володе Соколову. — Будешь заряжать пушку.
Соколов не падал духом:
— Прицельные приборы побиты, но мы будем стрелять с коротких остановок. Я буду через ствол наводить на цель.
Завел мотор, включил скорость, и танк рванулся вперед.
На перекрестке дорогу нам пересек начальник штаба нашего батальона гвардии капитан Геннадий Куз. Он махнул рукой, чтобы мы остановились. Я выглянул из люка. Куз свой танк узнал по номеру „1918“, который был написан крупными цифрами на башне. Он совпадал с годом моего рождения.
— А где механик-водитель?
— Сдали в санитарную машину. Перебита нога.
— Куда направились?
— В бой.
Куз приказал, чтобы я вылез из танка.
Из люка механика-водителя выглянул с забинтованной головой Соколов.
— Он тоже ранен?
— Да.
Из верхнего люка на передний лист брони вылез и Захаров.
