Роман «В большом чуждом мире» — целая энциклопедия, где в художественном преломлении отражены все стороны, все грани индейской проблемы. Волей автора — то поэта, то этнографа, то публициста — мы постигаем скрытые стороны душевного склада индейцев, мы встречаемся с ними на разных широтах Перу. Мы слушаем их притчи, сказки, легенды. Мы учимся уважать тихое упорство этих людей, покоривших камни и болота Янаньяуи. Видим, как они объезжают лошадей, как молотят и жнут, как веселятся и горюют под звуки арфы, как плетут циновки и ткут пончо. Как истово просят доброго урожая у девы Марии, а заодно и у духов гор, рек и лесов. Нас поражает в них сочетание мудрости и простодушия, осторожности и доверчивости, бесстрашия и робости.
Сегодня куда труднее, чем тридцать лет назад, оценить художественную значимость романа «В большом чуждом мире». Он был написан в сороковые годы, когда латиноамериканская литература еще не владела так, как сейчас, той техникой письма, теми приемами, которые дают возможность «организовать» самый сложный временной и пространственный хаос, завязать или развязать самые трудные узлы человеческой психологии. Да и время еще не увело нас от романа настолько, чтобы можно было залюбоваться его «старинной выделкой», основательностью, добротностью. Недавнее литературное прошлое нередко пасует перед «прошлым, давно прошедшим». Наш слух, воспитанный напряженными ритмами современной прозы, улавливает порой некоторую медлительность рассказа, некоторый перебор назидательной, сентенционной риторики.
Герои романа «В большом чуждом мире» как бы намеренно, умышленно даны локальным цветом, без полутонов… Зло у Сиро Алегрии — почти всегда неоспоримое зло. Добро — почти всегда полюсное добро. Полюс зла — Альваро Аменабар, губитель общины, стереотип перуанского латифундиста и предпринимателя начала XX века. Рядом с ним, независимо от сюжетного развития, — все те, кто стал врагами индейцев. Продажные адвокаты, надсмотрщики, губернатор, полиция, солдаты… У этих людей ничтожны и мелки все чувства. Чахоточная красотка Мельба и влюбленный в нее Руис Бисмарк не вызывают никакого сочувствия. Сиро Алегрия рисует их отношения в пародийно-водевильном плане, без всякого покрова поэзии. Совсем по-другому звучат страницы, посвященные любви Хуана Медрано и Симоны, Аугусто Маки и Маргичи, Дикаря Васкеса и Касьяны. Сопоставляя, сталкивая два мира — угнетенных и угнетателей, Алегрия щедро наделяет первых духовным богатством. Духовная нищета — удел вторых.
