А.В. Никульков
В БУЧЕ
Часть первая
Такая звезда - Сириус
I Лида с улыбкой протянула руки на голос мужа и открыла смутные еще глаза…
Иван держал зажженную лампу. Желтый подрагивающий круг выхватил из
полумглы его разгоряченное лицо и толстые складки грубого сукна шинели.
«Зачем он в шинели?» ‐ подумала Лида, опуская протянутые руки и уже
вовлекаясь в ту тревогу, которая была и в скором дыхании Ивана, и в прохладе, струившейся понизу (значит, настежь растворены сени), и в бормотании стариков, проснувшихся в кухне.
‐ Быстрее! ‐ крикнул Иван, оборачиваясь к тёмным дверям, и опять повернулся к
Лиде.
‐ Банда в городе. Собирайся! Поедешь с родней. Держите на Батраки ‐ там
красноармейцы.
Его мягкие мальчишеские усики, не желающие густеть, и закручиваться по‐
казачьи, вытянулись в жесткую складку.
Лида ступила босыми ногами в прохладный ток воздуха на полу и заметила
затосковавший взгляд мужа, на мгновение скользнувший по ней. Она услышала
выстрелы и как эхо от них, тихое дребезжание стекла в окне.
Одеваясь и напихивая в чемоданчик вещи, она пробормотала:
‐ Мне, наверное, в уком надо?
‐ Горит уком. Подожгли, сволочи. Все уходим. В Батраках свяжешься с
коммунистами, разберешься,‐ ответил он, унося лампу в кухню.
Оттуда доносились причитания Елены Ивановны:
‐ Шо ж это будеть, Иван? Пожить не дають на месте‚ жаловалась она сыну и
вдруг властно обращалась к мужу: ‐ Чего рюхаешься, старый? Крепче узел‐то
стягивай, рассыпешь дорогой…
‐ Ой беда, ой беда, только и отвечал Осип Петрович.
На дворе пахло мокрой травой. У крыльца тихонько заржала лошадь, обрадовавшись людям. Рассвет еще не наступил, а ночь была нарушена. Далеко
на взгорье, за черными силуэтами старых берез, качалось пламя, и небо над ним
покрылось ржавчиной.
Горящий уком освещал красную крышу Народного дома, видневшуюся над
деревьями, она казалась раскаленной. То ли огонь ревел, как толпа, ржал по‐
лошадиному и бил четкими винтовочными выстрелами, то ли невидимая отсюда
конная толпа внизу бесновалась так, что от взвихренного воздуха раскачивались
огненные языки.
Это было вдали, а рядом вся темная улица была наполнена тихой, испуганной суетой: вполголоса перебрасывались торопливым словом женщины, глухо плакали дети, скрипели колеса. Эти звуки, возникая поблизости, отдалялись
и смолкали, будто их поглощал огненный рев.
Неужели всего несколько часов она, Лидия Москалева, агитпроп уездного
комитета РКП(б), вела в Народном доме вечер‐концерт, так чудесно перенесший
ее в юность в которой не было ни выстрелов, ни поджогов, ни беженского житья!
‐ На задах телега,‐ крикнул Иван, взбираясь на лошадь. Бегите, пока чоновцы
еще прикрывают!
Лида схватила за руку испуганную, неподвижную Таню, сестру мужа, потащила ее за собой и обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на Ивана.
Она увидела расплывающуюся фигуру, пригнутую к самой шее лошади.
… Иван переулками огибал площадь, на которой горел уком. Эти запутанные
переулки были как межа, которая разделила безмолвную темь и зарево, наполненное выстрелами и криками.
Иван запаленно дышал, так что больно стало в груди, было страшно одному, копыта лошади стукотали слишком громко, и только наган в руке подбадривал, словно живое существо. Он скакал мимо черных провалов распахнутых ворот, мимо брошенных изб,‐ было пусто кругом, семьи активистов успели уйти.
Иван поумерил скачку и, опустив поводья, усталым взмахом сбил фуражку на
затылок... По дороге на Батраки погони, значит, не будет. Может, и уйдут наши... А
ведь он уже отчаянно решился отманить бандитов, если б они кинулись по той
дороге. Ну, и догнали б его, конечно. Среди восставшего кулачья есть казаки. Хоть
Иван родился и вырос в этой округе, близ Дона, хоть и обличьем походил на
казака‚‐ чернокудрый, нос с горбинкой, заметные скулы на худощавом лице,‐ но
был он мужиком, москалем, и с казаками ему не тягаться на конях.
Иван повернул лошадь обратно и опять пустил ее во весь мах, чтобы скорее
быть в западные, в осиновой роще, где сговорились собраться товарищи, вразнобой уходившие из Мелового, расстрелявшие почти все патроны, какие
только случились при них, когда их застигла врасплох кулацкая банда, когда через
распахнутые окна укома вдруг засвистели пули, с коротким чмоком вливаясь в
стены… Иван прижался к косяку у окна и стрелял по смутным теням верховых, пьяно носившихся по площади. А в ногах лежал убитый Петя Клинов, заместитель
секретаря укома. Иван все яснее различал бандитов, которые спешились под
выстрелами; все светлее становилось на площади, потому что разгорался пожар.
Знойная духота заполняла комнату, через соседнее окно огонь ворвался вовнутрь, зализал деревянные стены и четко осветил товарищей, отскочивших от жара.
Мертвое лицо Петра, откинутое навзничь на полу, было розовым и живым от
колышущегося света пламени.
Петр остался там, в укоме, и никакой возможности не было взять его с собой, потому что пришлось поодиночке выскакивать с заднего крыльца горящего дома.
