Анатолий Краснов-Левитин
В ЧАС РАССВЕТА
ПРЕДИСЛОВИЕ ДЛЯ ЗАГРАНИЧНОГО ЧИТАТЕЛЯ
Это было так недавно и так уже давно. 20 лет назад. В шестидесятых годах нашего века.
Я жил на московской окраине, в крохотной каморке. Небольшие сени. Двери прямо на улицу.
И в эти двери стучали, стучали семинаристы и академики, молодые священники и монахи, студенты и молодые рабочие, диссиденты и церковники.
А я писал, сидя за крохотным столом у окна, выходившего в сад.
"Кто Вас заставляет, кто Вас просит?" - желчно спрашивал патриарший ближний боярин Даниил Андреевич, самый близкий к Патриарху человек.
"Как сделать, чтобы он перестал писать, - сидел бы себе", - говорили кагебисты моим мальцам, которых вызывали на "собеседования".
"Пора уже взять себя в руки и заниматься делом",- писала мне из Питера Надежда Викторовна Орлова, моя родная мать.
А я писал... Денег не было. Жил подаянием от епископов и священников. Протекала крыша. Нависала угроза ареста.
И я писал.
"Самый активный из графоманов", - такой эпитет дали мне писаки из антирелигиозного журнала "Наука и религия".
"Вам скоро придется встретиться с другой общественностью, которая предъявит Вам обвинение в незаконном промысле", - угрожающе заявил мне чекист, специализирующийся по церковным делам, майор Шилкин.
"А Вы никогда не задавали себе вопроса: Анатолий Эммануилович так много лет развивает свою деятельность, - почему его не арестовывают?", ехидно спрашивал у одного из моих ребят Евлогий*, инспектор Академии, монах, один из тех мнимых монахов, которые приняли постриг в погоне за архиерейским посохом, - сейчас он уже, кажется, этого посоха добился.
А я писал.
Назревала буря и наконец пришла. 12 сентября 1969 года в мою дверь постучали чекисты - и я попал в тюрьму и в лагерь.
И я писал.
Писал и там, и кое-что удавалось передавать на волю. А сзади слышались шаги, тяжелые шаги чекистских сапог.
"И во всю ночь безумец бедный,
Куда б стопы ни обращал,
За ним повсюду всадник медный
С тяжелым топотом скакал".
И сейчас как будто время чуть-чуть передохнуть. И я листаю пожелтевшие страницы 20-летней давности и публикую их к всеобщему сведению. И так мало времени впереди, и так мало сделано, и всё меньше сил, и так много надо сделать.
А топот медный всё ближе и ближе, рядом, позади.
"И он по площади пустой
Бежит и слышит за собой,
Как будто грома грохотанье,
Тяжело звонкое скаканье
По потрясенной мостовой...
И озарен луною бледной,
Простерши руку в вышине,
За ним несется всадник медный
На звонко скачущем коне".
И под железными копытами друзья, друзья и братья, и противники, и целые страны, многие страны, одна за другой.
А я пишу, всё пишу.
Потому что не могу не писать. Голосует сердце.
"Я писать обязан по мандату долга".
Люцерн 1.1.1984г.
*Архимандрит Евлогий, ныне назначенный настоятелем Данилова монастыря в Москве.
В час рассвета холодно и странно,
В час рассвета ночь мутна...
А. Блок
Не про наши ли дни это сказано? Про наши... Все подернуто серой пеленой... и из-за серой дымки вырисовываются силуэты.
1. Силуэты
Недавно мне рассказали о таком случае, происшедшем в одном из университетов.
Провожали на пенсию профессора - доктора философии. Профессор был талантливый, эрудированный, популярный среди молодежи... Похвалили старика, ласкали; прощалась с ним молодежь... А он встал и сказал: "Вот вы меня хвалите, а ведь я этих похвал недостоин; я двадцать лет (с 1933 г, по 1953 г.) только и делал, что доносил на людей; и вот этот доцент, что сидит в президиуме, реабилитированный, мною оклеветан и мною посажен"... Испуганная тишина воцарилась в зале, слышно, как муха пролетит.
Профессор прошел к своему месту, сел спокойно... сел, посидел немного, опершись головой об руку... потом встал и, сказав: "Ну, до свидания", вышел из зала.
И только тут взорвалась тишина... загудели сотни голосов...
При проверке этот случай оказался выдумкой. Но это такая выдумка, про которую можно сказать: "Если это и выдумано, то выдумано неплохо".
И вспомнилось мне, когда я услышал об этой истории, много, много таких людей, которых я встречал в жизни... Расскажу о них, расскажу потому, что это - не случайность, это закоренелая, страшная болезнь нашей жизни... и самое страшное, когда болезнь загоняется внутрь...