<p>Иван Сергеевич Аксаков</p><p>B чем сила народности?</p>У нас нередко ставят в упрек Пруссии онемечение ее польских владений; «германизм» или «тевтонизм» является в глазах русских и польских патриотов – «яко лев рыкаяй, иский кого поглотити». Соприкосновение с немцами, допущение немцев селиться в Польше и России представляют такие опасности для нашей славянской народности, против которых, по мнению автора «Писем поляка из Познани», необходимо принять быстрые и энергические меры. Прибавим к тому, что точно таким же злым врагом, готовым поглотить нашу русскую народность, мерещится нам (и не без основания) полонизм в Литве и Западном крае России…
Германизм, тевтонизм… В самом деле, что это за страшный зверь, пред которым не стыдятся обнаружить свою трусость самые отчаянные польские смельчаки?.. Полонизм… Какое же это могущество, которое, по-видимому, так смущает могущественное русское государство? Какая сила в этих измах? Что это – армия, что ли? Нет, не армия, да у нас есть и свои армии, получше немецких и польских… Уже не новое ли нашествие полчищ, вроде полчищ Батыя, или Магомета II, или Солимана? Нисколько, да и по отзыву всех польских и русских писателей, тевтонизм всего опаснее для Польши, а полонизм – для Западнорусского края во времена мира: вся сила этой враждебной силы именно в мире. Что же это? Государство ли, стремящееся поработить чужую народность?.. Но цельной государственной Германии мы не видим, да и нет такого немецкого штата, который был бы один выражением германизма; а Польское государство уже лет семьдесят как вовсе не существует. Что ж это наконец? Учреждение ли, крепкая ли организация какого-нибудь института, стройная ли система, всеми принятая, всеми послушно приводимая в исполнение, тайное ли общество, заговор, в котором участвующие дружно повинуются условленному плану действий?.. Нет ли, в самом деле, возможности осязать, ощупать этого могучего врага, наступить на хвост грозному чудовищу, отрубить его голову, или хоть запереть в железную клетку?
Разумеется, нет, ответят наши читатели. Если же эти измы не материальная сила, то в этом страхе, например, германизма у поляков, не выражается ли в то же время довольно унизительное признание своей собственной нравственной слабости? И сами мы разве не стыдимся говорить во всеуслышание, что боимся ополячения наших Западных областей, точно так же, как поляки онемечения Познани? Поляки приходят даже к заключению, что гнет и притеснение несравненно выгоднее для здравия и долгоденствия польской народности, возбуждая ее противодействие, чем немецкое деликатное обращение, усыпляющее польское народное чувство… Впрочем, оставим полонизм в стороне: для нас достаточно определить значение этой силы на примере германизма или тевтонизма. В этом страхе, повторяем, выражается у поляков признание за немцами такого могущества нравственного влияния, пред которым ничтожна польская храбрость. Дерзкие, почти непобедимые в бою на ратном поле в борьбе грубых вещественных сил, они почти без сопротивления сдаются в мирном бою пред натиском мирной, невещественной, умной, духовной силы! Мы уже выше одною постановкою вопроса, кажется, ясно для читателей показали, что это влияние есть чисто нравственная сила, которою никто не управляет, не распоряжается, которую никто не организировал и не организует; что это не государство и не институт; что она, как тонкий воздух, проникающий в самые сокровенные волосяные сосуды человеческого тела, обхватывает собою целые страны, проникая в ум, душу и сердце человека, окрашивая своим неуловимым для определения колоритом все его представления, видоизменяя по-своему его убеждения, вторгаясь в самую речь, в самый быт народный. Нам скажут, что в этом нет ничего нового, что «высшая культура всегда подчиняет, ассимилирует себе культуру слабейшую». Это, конечно, справедливо, но не следует забывать одного, что эта культура не есть что-то общее и отвлеченное, а реальное, жизненное явление, органически возникшее на известной почве, под определенными условиями места и времени. Если бы дело шло вообще о преимуществе культуры или образования, то необразованный поляк стал бы европейски образованным поляком и только, но он перерождается в немца, усваивает себе не одну так называемую культуру, но и национальность, резко определенную и обособленную в семье разных национальностей человечества. Дело в том, что самая эта культура есть произведение национального германского духа, самостоятельный вклад германского племени в общую сокровищницу всемирно-человеческого просвещения. Для того чтобы творить и создавать, надобно носить в себе самобытную творческую и зиждительную силу, чтобы подчинить себе чужую личность, надо самому быть не безличным, а обладать личностью самостоятельною и развитою – одним словом, чтобы онемечить, надо быть немцем.
