Мы съели по бутерброду из белого хлеба и двух жестких кусочков бекона, которые нам сделала хозяйка, затем расплатились и вышли. Вслед за нами на пустынную, покрытую щебнем улицу вышло несколько человек.
Это напоминало окончание вечера танцев, когда гаснут огни и люди расходятся с чувством, что завтра они снова будут одиноко стоять кто на кафедре, кто за прилавком, одни будут трудиться на строительстве небоскреба, другие станут носильщиками в большом фабричном цехе. А к вечеру они опять превратятся в политиков, писателей, оркестрантов джаза и боксеров.
Мы отправились искать машину Вилли. Вдруг позади себя услышали шум полицейской машины и скрежет тормозов. Анна-Лена и я, так же быстро как и Вилли, перепрыгнули через низкую изгородь, пробежали мимо цветочных грядок и каких-то ящиков и присели за баками с мусором. Никто не подсказал нам сделать это, ведь страх инстинктивен.
— Ты заплатишь за меня штраф, если нас схватят? — спросил Вилли. — Это обойдется в добрую сотню крон.
— Возьми лучше ее сейчас, — ответил я, — ибо если они окажутся порядочными людьми, то завтра же ранним утром нас посадят на самолет Скандинавской авиакомпании.
Полицейские рыскали где-то поблизости, они искали наверняка не нас. Мы возбужденно хихикали за мусорными баками над происходящим, как над удавшейся шалостью. Я присел на куст репейника. Нам и в голову не пришло остаться на дороге, как подобает взрослым толям с чистой совестью. В Южной Африке прячутся Совсем так же, как прячутся в детстве от злых дворников…
Мы подтолкнули друг друга и приложили палец к губам. Охватившее нас чувство страха и напряжения не связывалось с жестокими правилами, на которых зижделось это общество. Странности политики апартеида казались столь же искусственными, как аттракционы Грёна Лунда[13], а столпы системы — такими слабыми, будто они сделаны из папье-маше.
— Они ушли, — сказал Вилли, — эти идиоты и негодяи.
— Чего мы так боялись? — спросила Анна-Лена.
— Мы их обманули, — торжественно провозгласил я.
Я был доволен, что вечер окончился благополучно, У нас было общее дело и общие переживания. Мы все, хотя и в разной степени, были подвержены опасности, иначе и быть не могло в Южной Африке.
Вилли, очевидно, был занят такими же мыслями и сказал задумчиво:
— Буры более всего хотели бы воспрепятствовать кому, чтобы мы и часть белых начали действовать во имя одной и той же цели.
Мы встали из-за мусорных баков, как только до нас донесся звук тронувшейся полицейской машины. Мы шли по песчаным огородам, и большинство встречавшихся собак были так тощи и вялы, что у них даже не хватало сил лаять. Мы все еще немного пригибались, словно хотели быть преследуемыми.
Чтобы нас не заметили полицейские, мы сделали большой крюк на пути к машине.
Мы подошли к машине. Вдоль длинной улицы локации не было видно ни одного огонька, но откуда-то доносилось что-то вроде музыки. Мы больше не говорили о прошедшем вечере, боясь сделать его более будничным, чем он был на самом деле.
Ночью трубы, окружающие Иоганнесбург, напоминают гигантских спящих жирафов: далеко внизу на земле покоятся их тела, предупредительные огни на верхушках труб похожи на глаза, находящиеся по соседству со звездами, а вокруг их ног виднеются жилища людей, неясные, как рисунки на скалах.
Защебетали первые птицы. Стали доноситься звуки наливаемой в ведра воды, запах каши из окон, шум накачиваемого примуса. Дуговые лампы вдоль дороги при въезде в Иоганнесбург пламенеют в предрассветных сумерках, и свет их становится красным перед тем, как погаснуть. Поток велосипедистов направляется к кирпичным и лесопильным заводам, гаражам и складам.
— Скажи-ка мне, что можно купить теперь на один фунт?
— Если бы мне удалось обзавестись приличным костюмом, она приняла бы меня обратно…
— Послушай, Ронни, какой сон я видела сегодня ночью…
Такой же будничный разговор, как и в других частях земли.
У людей типа Вилли Косанге, взращенных современной индустриализацией, мы обнаружили большую гибкость и ловкость, необходимые для жизни в сутолоке большого города. Он являл собой парадокс, для ликвидации которого правительство делало все, что могло; это продукт сопротивления апартеиду и в одинаковой степени продукт самого апартеида. Он хорошо приспособился к жизни в опасном мире, не избавившись от своего озлобления и беспечности, своего язвительного тона и своей жизнерадостности. Приходится лишь удивляться, как свободно он действует, постоянно избегая тюремной решетки.
