Брат Альберт ван дер Мерве получил деньгами свою часть наследства и стал коммерсантом в Иоганнесбурге. Но Корнелиус оставался на прежнем месте и не понимал, как это у других могут быть иные стремления. Ибо его Южной Африкой могла стать любая страна на свете, где есть мокрый от росы клевер и жнивье, темнеющее от сырости, самец косули, заблудившийся в кукурузе, бесконечный ряд телефонных столбов, ведущий в большой город, и камень, который можно бросить в столб, так чтобы зазвенели тысячи колокольчиков.
Управляющего фермы — белого — мы встретили около скотного двора. Поздоровались с ним.
— Симон Джоджо сбежал три часа назад.
Корнелиус выругался и быстро взглянул на нас.
— Вот как? Погони не высылайте. Сообщите обычным порядком полиции, пусть она займется им.
— И часто это случается? — спросил я.
— Большинство приживается здесь. Вы, надеюсь, понимаете, что они не так привязаны к земле, как мы. У них больше свободы.
— И поэтому у вас не возникает желания убежать отсюда? — спросил я в шутку.
— Нет. Я не могу, — серьезно ответил он, будто давно уже перестал распоряжаться собой.
Мы оказались на территории, где жили работники фермы. В разных концах ее ютилось около пятидесяти семей. Жилища собраны из кусков железа, соломы, глины, мешковины. Ни одного окна и часто никакой мебели. На груде гравия — несколько детей, остальные, видимо, в поле.
— Кочевники, — сказал Корнелиус, — не хотят здесь жить постоянно, не желают строить настоящих домов.
— Может быть, они боятся, что их выгонят? — заметил я.
— Я не увольняю никого, кто работает и ведет себя хорошо. Но если замечаю, что кто-то отлынивает от работы, такого я немедленно заменяю.
Перед одной из хижин цвел куст мексиканских ноготков. Едкий запах цветов привлекал мух, которые откладывали яйца на земле, вымазанной бычьей кровью. С поля вернулся африканец и, проходя мимо нас, поздоровался.
— Взгляните на него! — сказал Корнелиус. — Один из моих лучших работников. Уже три года здесь. Если бы все были такими, как он, мне бы и трактор никогда не понадобился.
Как мы узнали, этот африканец зарабатывал приблизительно 500 крон в год. Его жена работала по хозяйству на ферме, а ребенок трудился на кухне, на скотном дворе или в курятнике. Рабочий день продолжался с семи утра до шести часов вечера, а в свободное время он имел право обрабатывать для себя четыре акра земли — награда за дневной труд его жены. Воду он брал, как и остальные, из колодца, расположенного в двухстах метрах от жилья, отапливался сухой травой и коровьим навозом. Когда цена на масло снижалась, они покупали на ферме молоко, всегда снятое.
Мы заглянули в его хижину. Земляной пол утоптан до блеска, корявые стены, крыша крыта травой. Хижина досталась ему в наследство от своего предшественника и продолжала стоять, как косматое животное. Постельное белье, столовые приборы, блюдце и банка вазелина— вот все, что мы увидели в ней. Вряд ли он не смог бы сделать для себя стул, стол, кровать, вряд ли он столь примитивен, как думал Корнелиус. Просто он не хочет быть привязанным к тому, чем не может владеть. Сельскохозяйственные рабочие-самый необеспеченный слой африканского населения Южной Африки. Может быть, большего, чем жена может унести в узле на голове да он сам под мышкой, он и не хочет иметь. Эти люди, бродя с фермы на ферму, осмеливаются иметь лишь несколько одеял, немного одежды, жестяную кружку, жестяную тарелку и будильник, чтобы уже в первый день быть готовым выполнить приказания нового хозяина.
— Интересно было бы поговорить с ним, — сказал я.
— Он не поймет ни слова, даже если вы будете говорить на его языке, — рассмеялся Корнелиус. — Вы, верно, нахватались новых идей о черных! Но черные не изменятся от того, как о них думают белые, и я их за это уважаю. Верьте мне, я вырос вместе с ними.
Я понял, сколь проста для него жизнь: никаких угрызений совести, мир поделен на господ и слуг. Равенство богопротивно. Промышленная революция, свершенная на всей территории Европы, осталась для него тайной, непонятна ему и кооперация. Профсоюзы, манипуляции финансового мира… все это для него такие же загадки, как и для любого школьника.
— Нужно жить, — сказал он и хлопнул меня по спине, — дышать и работать, а не трепать языком с каждым встречным. Предоставьте это англичанам.
— Почему именно им?
— Они городские жители, миллионеры, педанты, — ответил Корнелиус ван дер Мерве. — Поймите меня. Государственный флаг Соединенного Королевства в день рождения королевы, эмблема гольф-клуба на голубой куртке, проклятая игра в леди, лордов и сэров, болтовня о том, как приживается куст рододендрона, и корь у принцессы Анны.
Он разволновался. Английская Южная Африка в его представлении была романом времен короля Эдуарда, в ней он чувствовал себя как бык на званом обеде — более чужим, чем среди африканцев.
— Однако власть-то принадлежит вам, — заметил я. — Ведь здесь, в провинции, по новому избирательному праву у вас голосов вдвое больше.
— И однако нас обходят. Что мы можем сделать с теми, кто ищет уран?
