Утром 15 декабря мы сделали общую перекличку. Старшина маньемов Сади донес, что у него четырнадцать человек совсем не могут двигаться; старшина Киббобора заявил, что из его отряда один только, его больной брат, не в состоянии идти; у старшины Фунди негодными в поход оказались его жена и маленький мальчик; кроме того, из людей экспедиции необходимо было оставить в лагере 26 душ. Итого мы покидали 43 человека, которые могли умереть в течение суток, если мы не достанем пищи. Сердце мое разрывалось на части; но я веселым тоном рекомендовал им ободриться и терпеливо подождать, пока я схожу за пропадающими, которые там, наверно, объедаются, и, может быть, я скоро встречу их по дороге и в таком случае пошлю бегом сюда, чтобы как можно скорее несли в лагерь провиант.
В час пополудни мы тронулись в обратный путь к Нгуэце, которая отстояла от нас за 50 км. Со мной пошло шестьдесят пять мужчин и мальчиков и двенадцать женщин. Мы шли до наступления ночи; потом группами или поодиночке бросились на землю и легли спать – тихо, печально, каждый наедине со своими мыслями. Напрасно я старался уснуть: сон – «целитель уязвленных сердец» – не приходил ко мне. Мысли, воспоминания толпились в смущенном мозгу; в темноте чудились образы умирающих людей; страх за близкое будущее окрашивал все порождения моей фантазии в самые мрачные цвета. Притом я не мог забыть тех еле живых людей, неподвижные тела которых мы оставили лежащими в лагере вдоль дороги, когда выступали сегодня.
Неба не было видно, и потому я не мог искать утешения в созерцании мерцающих звезд. Бедные, наболевшие сердца окружавших меня спутников могли издавать лишь глухие стенания. Огня мы не зажигали, потому что варить было нечего. Невыразимая тоска сжимала мне сердце. На черном фоне непроглядной тьмы рисовались мне те странные фигуры, которые возникают под влиянием лихорадочного бреда, дразня и пугая одинокого человека и мелькая перед ним то бледно-воздушными, то огненными чертами. В душном воздухе носился какой-то шелест и шепот, намекавший на темные могилы, на гробовых червей и на вечное забвение, а сатана нашептывал, что лучше скорее покончить с жизнью, чем так мучиться неотвязными мыслями. Ветер повторял в вышине нависших над нами черных древесных шатров: пропал! пропал! пропал! Напрасны все труды, и тщетно твое горе; впереди безотрадные дни: твои смелые, добрые товарищи при последнем издыхании, один за другим поражаются смертью, они будут гнить, истлевать, а ты один останешься, один!
Под утро я немного уснул и проснулся только тогда, когда тьма рассеялась, и в сероватом сумраке я мог различить неподвижные фигуры спящих товарищей.
– Вставайте, ребята, вставайте! Идем за бананами, скорее! Сегодня, Бог даст, добудем бананов!
Я говорил так, чтобы ободрить мою унылую команду. Через несколько минут все поднялись с жесткого земляного ложа и поплелись вереницей вдоль тропинки, при неясном свете тусклого лесного утра. Одни прихрамывали от разболевшихся язв, другие едва тащились из-за одолевших их нарывов, третьи просто от слабости еле передвигали ноги Мы уже начинали согреваться от ходьбы, как вдруг я расслышал впереди голоса. Малютка Сабури держал мое ружье наготове, внимательно наблюдая за каждым движением моей руки, а я между тем увидел громадную кучу зеленых плодов, возвышающуюся из-за вершин широколиственных фриний, которые заграждали нам один из поворотов тропинки. Больше инстинктом, нежели сознательно, я догадался, что это должны быть наши фуражиры, идущие обратно из Нгуэцы, и в одно мгновение вся толпа моих хворых, изнуренных и стонущих сподвижников позабыла свои печали и страдания и как один человек воскликнула: «Слава Богу!»
Стоило взглянуть на передовых людей фуражирского отряда, чтобы догадаться, чем занималось все время это безголовое стадо. В эту минуту, впрочем, мне было не до выговоров: мы поспешили развести огонь, усесться вокруг него, напечь некоторое количество плодов, подкрепить ими свои силы и пуститься в обратный путь. Через час мы уже стремились обратно в голодный лагерь, куда пришли в 2 часа 30 минут пополудни и были встречены так, как могут умирающие от голода встретить тех, кто протягивает им руку помощи.
Во весь остальной вечер занзибарцы и маньемы, суданцы и мади, старые и малые махнули рукой на прошедшие невзгоды, веселились и клялись, что на будущее время станут запасливее и бережливее. Но я знаю, что это только до первого случая.
17 декабря мы пришли к реке Ихури, 18-го переправились через нее вброд и затем пошли лесом, прорубая себе путь сквозь кусты и подлесок, а под вечер 19 декабря прямо из лесной чащи вышли на расчистки и плантации форта Бодо, что донельзя изумило наших спутников.
