Ярко пылал наш костер; весело шипел и бурлил чайник; Тун-Ли хлопотал около импровизированного вертела, приготовляя для нас вкусный сочный шашлык из дикого поросенка.
Давно я познакомился с Тун-Ли. Это-тип старого лесного бродяги, таежника, сроднившегося с суровой жизнью в диких лесах. На вид ему нельзя было дать больше пятидесяти лет, но на самом деле он насчитывал шестьдесят. Высокого роста, сутуловатый, плотного сложения, ловкий и сухой, он производил впечатление молодого здорового человека.
Голова его и в особенности лицо мало имели общего с чертами маньчжура. Длинная черная коса отливала серебром так же, как и густые, повисшие вниз усы. Седые брови свешивались, как кусты, над глубокими глазными впадинами, откуда смотрели черные суровые глаза.
Жизнь, полная лишений, наложила на весь облик его свой отпечаток… Лицо его было неподвижно, словно застыло, сохраняя всегда угрюмое, невозмутимое спокойствие. Душевные волнения и тревоги не отражались на нем. Такова была внешность маньчжура-зверолова Тун-Ли.
Но у меня давно явилось сомнение, что это действительно туземец. Все в нем изобличало русского.
Страстный охотник и любитель природы, он был идеалистом – мечтателем, легко смотрящим, как на жизнь, так и на смерть. Имея постоянное общение с природой, он выработал свою оригинальную философию жизни, имеющую много общего с древним учением буддизма.
Беседуя и обмениваясь мыслями, сидели мы вокруг костра, прислушиваясь к звукам таежной ночи. Заметив, что мы пьем чай с ромом, Тун-Ли попросил и ему налить в чашку этого напитка. Выпив целую кружку, он сделался оживленнее, и я поспешил воспользоваться этим обстоятельством, желая узнать от него то, что меня интересовало.
– Расскажи нам, Тун-Ли, из твоей жизни, мы послушаем с большим удовольствием… – проговорил я, подливая ему в чашку рому.
Старик как будто не расслышал моего вопроса и сидел молча, вперив неподвижный взор в яркое пламя костра. Фигуру его, освещенную, красноватыми бликами мерцающего костра, можно было сравнить с бронзовым изваянием. Долго сидел он таким образом, не обращая внимания на окружающее, наконец, поднял голову и, устремив на нас свои острые, проницательные глаза, произнес глухо, полушепотом:
– Вы хотите знать, кто я? Вы не верите, что я манза? Да, я не манза, я русский, такой же, как и вы, и кровь в жилах моих течет русская. Родился я в Благовещенске, где отец мой (по происхождению сибирский казак, мы переселенцы) вел меховую торговлю. Я был один сын. Не буду говорить, как жили мы, – это неинтересно, – скажу только, что за убийство я был осужден в каторжные работы, откуда через два года бежал в Китай. Здесь живу уже много лет и жду не дождусь, когда Бог приберет меня. Тяжело жить одинокому. Зверь лютый и тот ищет себе товарища или собирается в стада, один жить не может, как же человеку, с его душой, разумом и волей жить одному.
Тун-Ли смолк, подняв глаза к темному небу, где горели лучистые звезды, и, казалось, взор его искал чего-то, стараясь проникнуть в таинственную бездну вселенной.
В зарослях ближайшей сопки ревел изюбр, и красные волки выли на дне глубокого ущелья.
По небу скользнула в это время падающая звезда (метеор), оставив на мгновение яркий штрих на темном фоне
– Что это? – произнес он. – Китайцы говорят, что это душа человека несется в другой мир, где нет материи, но есть только мысль, воля! – Вот вы любите тайгу, продолжал старик: – любите эти сопки, ручьи, потому, что все это дает вам отдых и посылает мир в ваши души, уставшие жить и страдать. Вам необходимо дыхание этих благовонных растений и испарения плодородной земли для ваших истомившихся легких. Глаз ваш ласкает зелень лесов и полей, чистая лазурь неба и живительные лучи отца нашего-солнца, источника жизни. Слух ваш с жадностью ловит шепот тайги и журчанье ручейка в глубине пади. Душа человека стремится на лоно матери своей, природы, все равно, как растение, поставленное в комнате, стремится к свету и протягивает свои бедные, ослабевшие ветви к тусклому стеклу маленького оконца. Все уставшие душевно, униженные и оскорбленные немощные духом и телом пусть приходят сюда, искать утешения от матери-природы! Она даст им новые силы, вольет в души их мир и благодать, обновит тело, изнуренное в непосильной борьбе и отравленное ядами современной культуры. Природа не мачеха: она напоит жаждущего, накормит голодающего, утешит страждущего и даст надежду безнадежному… – так проповедовал старый зверолов Тун-Ли. Мы внимали ему, прислушиваясь к далекому реву изюбров и тихому рокоту тайги.
Конечно, я передаю здесь только смысл идеи мыслей таежного философа, так как выражения его я теперь повторить не в состоянии: многое позабыл и боюсь исказить слышанное.
Костер потухал. Еле-еле мерцали синеватые огоньки в истлевшей золе. Непроницаемый мрак окутывал нас, и неведомые звуки таежной ночи приближались к нам, угрожая своей неразгаданной таинственностью. Тун-Ли не шевелился, вперив свой взор в искорки догорающего костра. Я лежал рядом с ним, подперев голову рукою, ожидая продолжения начатого рассказа.
