Лейкин, Николай Александрович [7(19).XII.1841, Петербург, — 6(19).I.1906, там же] — русский писатель и журналист. Родился в купеческой семье. Учился в Петербургском немецком реформатском училище. Печататься начал в 1860 году. Сотрудничал в журналах «Библиотека для чтения», «Современник», «Отечественные записки», «Искра». Большое влияние на творчество Л. оказали братья В.С. и Н.С.Курочкины. С начала 70-х годов Л. - сотрудник «Петербургской газеты». С 1882 по 1905 годы — редактор-издатель юмористического журнала «Осколки», к участию в котором привлек многих бывших сотрудников «Искры» — В.В.Билибина (И.Грек), Л.И.Пальмина, Л.Н.Трефолева и др. Основная тема многочисленных романов, повестей, пьес, нескольких тысяч рассказов, очерков, сценок Л. - нравы петербургского купечества. Однако комизм, с каким Л. изображал серость купеческо-мещанского быта, носил поверхностный характер. Основной жанр Л. - сценки. Даже его романы («Стукин и Хрустальников», 1886, «Сатир и нимфа», 1888, и др.) представляют собой ряд сцен, связанных единством лиц и фабулы. Л. привлек в «Осколки» А.П.Чехова, который под псевдонимом «Антоша Чехонте» в течение 5 лет (1882–1887) опубликовал здесь более двухсот рассказов. «Осколки» были для Чехова, по его выражению, литературной «купелью», а Л. - его «крестным батькой» (см. Письмо Чехова к Л. от 27 декабря 1887 года), по совету которого он начал писать «коротенькие рассказы-сценки».
Мелочная лавка въ подгородной деревн. Утро. За прилавкомъ, среди караваевъ хлба, кулей съ мукой, висящихъ съ потолка связокъ баранокъ, желтыхъ кожаныхъ рукавицъ, кнутовъ и сушеной трески сидитъ жирный мелочной лавочникъ въ картуз и чуйк, подпоясанный передникомъ, и пьетъ чай. Время отъ времени появляются покупатели. Входитъ корявый мужикъ въ рваномъ полушубк, передвигаетъ шапку на голов, что означаетъ поклонъ, и говоритъ:
— Прежде всего папиросъ за копйку. Есть?
— Есть, отвчаетъ лавочникъ и подаетъ тощую пачку папиросъ.
— Потомъ два фунта хлба. Да плохъ у васъ хлбъ-то ужъ очень. Сырой. Словно замазку шь. Опять же и песокъ въ немъ и махры какіе-то.
— А ты почитай-ка въ газетахъ, какой вонъ хлбъ въ Казанской губерніи дятъ. Лебеда, листъ липовый примшанъ, древесная кора, отвчаетъ лавочникъ.
— Такъ вдь тамъ неурожай нониче.
— А здсь урожая-то никогда и не бывало.
— Тамъ свой, а здсь за деньги.
— За деньги! Мука-то, вонъ, тринадцать съ полтиной, а вамъ, чертямъ, подай хлбъ за дв съ половиной копйки фунтъ.
— Не пропеченъ, сыръ, — вотъ я изъ-за чего главное.
— Да вдь и не сырой ежели жевать будешь, то во рту онъ все равно сыръ сдлается…
— Соли въ прибавку отпустишь?
— Эхъ! кряхтитъ лавочникъ, отвшивая хлбъ. — Вдь соль-то мы тоже за деньги покупаемъ, какъ вы это понять не хотите.
— Намъ чуточку…
— И чуточка денегъ стоитъ. Еще чего?
Мужикъ считаетъ мдныя деньги на ладони, потомъ молча обозрваетъ лавку и говоритъ:
— Трески на копйку можно?
— Ну, вотъ ужъ и на копйку! Сколько же я теб на копйку долженъ дать? Вдь ее варимъ тоже.
— Селедку въ долгъ не отпустишь?
— Какъ же въ долгъ-то, коли я тебя въ первый разъ въ глаза вижу!
— Ужъ и въ первый разъ! Мы тутъ на причал на барк на рк дв недли ужъ стоимъ. Сколько разъ у тебя забирали.
— Много тутъ барокъ на причал стоитъ.
— А ты у меня платокъ шейный не купишь ли? За гривенникъ бы отдалъ, а самъ двугривенный заплатилъ.
Мужикъ лзетъ въ карманъ полушубка.
— Нтъ, нтъ. Этими длами не занимаемся. Кому-нибудь ужъ другому его продай, останавливаетъ его лавочникъ.
Мужикъ опять считаетъ мдныя деньги на ладони и спрашиваетъ:
— Луковку за копйку можно?
— Въ лучшемъ вид можно.
— Ну, такъ вотъ и получай. Да давай спичекъ на копйку. Только восемь копекъ и есть.
— Расчета, что ли, ждете, что такую роскошную трапезу закупили?
— Въ томъ-то и дло, что вторую недлю расчета ждемъ. Ряда у насъ была на барку до Александрова дня, а потомъ говорятъ: до Елизаветина дня хозяину должны удовольствіе сдлать и еще пять денъ за ту же цну проработать. Проработали, стали на причалъ, да вотъ вторую недлю и ждемъ расчета. Приказчикъ пьянствуетъ, ловимъ его въ кабак, а онъ говоритъ, что все еще отъ хозяина денегъ не получалъ. До Елизаветина дня еще кормили, а съ Елизаветина дня бросили. Ни денегъ, ни харчей. Чмъ хочешь, тмъ и кормись. Живемъ въ рубк на барк. Холодина… По утрамъ-то морозы… Похалъ онъ сегодня за деньгами въ городъ къ хозяину, а не вернется завтра, такъ чмъ только и кормиться будемъ! Бда…
Мужикъ держалъ въ рукахъ покупки и смотрлъ уныло. Потоптавшись, онъ вышелъ изъ лавки. Вошелъ худой рослый старикъ съ физіономіей солдата Николаевскихъ временъ, облеченный въ старую кожаную куртку и охотничьи сапоги съ массой заплатъ.
— Какого товару, Данило Кузьмичъ? задалъ ему вопросъ лавочникъ.
— Товаръ у насъ одинъ. Пять фунтовъ овсянки для собакъ, да хлба, отвчалъ покупатель и прибавилъ:- Слышь, хлбъ у васъ больно плохъ. Совсмъ вы его не пропекаете. Даже собаки не дятъ.
— Такія времена нон, Данило Кузьмичъ. Ты егерь, ты человкъ вразумительный, теб нечего разсказывать. Мы и стараемся пропечь, да что жъ ты подлаешь! Годъ голодный. Конечно, ужъ онъ не тотъ хлбъ, что въ урожайный годъ, но надо покориться. Въ Тамбовской губерніи вонъ еще хуже дятъ. Я самъ этотъ же хлбъ мъ и не ропщу на Бога, разсказывалъ лавочникъ, принимаясь отвшивать овсянку, и спросилъ: — Хлба-то сколько?
— Собакамъ чернаго пять фунтовъ, а мн полублаго фунтъ да ситнику фунтъ, отвчалъ егерь.
Лавочникъ продолжалъ:
— Туги нон времена… Охъ, какъ туги! Мы вотъ тутъ на непропеченный хлбъ обижаемся, а прочти-ка ты въ газетахъ, что вонъ въ Тульской и Рязанской губерніяхъ длается!
— Читалъ. Такъ вдь тамъ неурожай.
— А отъ ихняго неурожая и наша Питерская губернія страдаетъ. Мука-то вонъ тринадцать съ полтиной куль, да еще грозятся, что зимой будетъ пятнадцать, такъ какъ изъ нея хлбъ-то за рубль пудъ выпекать?
— Больно хлбъ плохъ. Собаки рыло воротятъ отъ твоего чернаго хлба. Да и полублый тоже.
— Ну, да что тутъ жалиться! Тяготы… Ныншній годъ ужъ должны пострадать безъ ропота. Все это отъ Бога… вздыхалъ лавочникъ и, чтобы перемнить разговоръ, спросилъ егеря:- А какъ овсяникъ?
