Обе хижины стояли рядом, у подножия холма, неподалеку от маленького курорта. Оба крестьянина тяжко работали на бесплодной земле, чтобы поставить на ноги своих малышей. В каждой семье было четверо ребят. Перед дверьми стоявших бок о бок домишек вся детвора копошилась с утра до вечера. Двум старшим было по шести лет, двум младшим побольше года. Браки, а затем и рождения в обеих семьях происходили почти одновременно.
Обе матери с трудом различали в общей куче свое потомство, а отцы и вовсе путали детей. Восемь имен вертелись у них в голове, все время смешивались, и, чтобы кликнуть одного малыша, мужья нередко называли троих прежде чем напасть на того, кто им был нужен.
Первый из двух домишек по дороге из курорта Рольпор занимали Тюваши — у них была одна девочка и трое мальчиков; в другой лачуге жили Валлены, у которых были три девочки и один мальчик. Все они кое‑как поддерживали свое существование, питаясь похлебкой, картофелем и свежим воздухом. В семь часов утра, в полдень, в шесть вечера хозяйки сзывали своих малюток, чтобы их покормить, как пастушки скликают своих гусей. Дети садились по возрасту за деревянный стол, который лоснился от пятидесятилетней службы. Младший карапуз еле дотягивался ртом до стола. Перед детьми ставили миску, полную хлеба, размоченного в воде, в которой варился картофель, полкочана капусты и три луковицы, и весь выводок наедался досыта. Мать сама кормила младшего. Кусок говядины в воскресном супе считался для всех праздником; отец в такой день засиживался за столом и твердил: «Я бы не отказался и каждый день так пообедать…»
Однажды в августовский день кабриолет неожиданно остановился перед обеими хижинами, и молодая женщина, которая сама правила, сказала сидевшему рядом с ней господину:
— Ах, посмотри, Анри, на эту кучу детишек! Как они прелестны сейчас, когда роются в пыли.
Господин ничего не ответил, он уже привык к этим восторгам, которые причиняли ему страдание и звучали почти упреком.
— Я должна их расцеловать, — продолжала молодая женщина. — Ах, как бы мне хотелось иметь вот этого, самого маленького!
Она выскочила из экипажа, подбежала к детям, схватила в свои объятья одного из младших, маленького Тюваша, и стала осыпать поцелуями его грязные щечки, белокурые вьющиеся волосы, все в земле, его ручонки, вымазанные глиной, которыми он отбивался от ее непрошеных ласк.
Затем она села в экипаж и пустила лошадь рысью. Но через неделю она снова приехала, сама уселась на землю, взяла на руки карапуза, пичкала его пирожными, угостила конфетами остальных и возилась с ними, как девчонка, в то время как муж терпеливо ждал ее в своей изящной коляске.
Она приехала еще раз, познакомилась с родителями и стала бывать каждый день; и карманы ее всегда были набиты сластями и мелочью.
Звали ее г — жа Анри д'Юбьер. /
Однажды утром, когда они приехали, муж ее сошел с экипажа вместе с ней; не обращая внимания на ребят, которые теперь уже хорошо ее знали, она прошла в крестьянскую лачугу.
Хозяева были дома и кололи дрова для печки; они поднялись в полном изумлении, предложили гостям стулья и стали ждать. 1 огда молодая женщина прерывающимся, дрожащим от волнения голосом сказала:
— Друзья мои, я приехала к вам, чтобы… мне хочется… мне очень хочется увезти с собой… вашего… вашего мальчика.
Крестьяне, удивленные, не зная, что и подумать, молчали.
— У нас нет детей, — продолжала, переведя дух, г — жа д Юбьер, — мы с мужем одни… Мы его оставим у себя… согласны?
Крестьянка начала понимать.
— Вы хотите взять у нас Шарло? — спросила она. — Ну, нет. ни за что!
Тогда вмешался г — н д Юбьер:
— Жена не сумела вам объяснить. Мы хотим усыновить его, но он к вам будет ездить. Если из него выйдет толк, как можно полагать, он будет нашим наследником. Если нам придется иметь собственных детей, он получит равную с ними долю. Но если наши заботы о нем пропадут даром, то в день его совершеннолетия ему будет выплачено двадцать тысяч франков, которые мы немедленно положим на его имя у нотариуса. А так Как мы и о вас хотим позаботиться, то вы будете получать до самой смерти пенсию в сто франков ежемесячно. Поняли?
Крестьянка вскочила в бешенстве:
— Вы хотите, чтобы я продала вам Шарло? Ну, нет, матери таких вещей не предлагают. Ну, нет! Мерзость какая!
Муж молчал, суровый, сосредоточенный; но он все время сочувственно качал головой, одобряя жену.
Г — жа д’Юбьер растерялась, она заплакала и, обернувшись к мужу, голосом, прерывающимся от рыданий, голосом ребенка, не знающего отказа своим прихотям, пролепетала:
— Они не согласны, Анри, они не согласны!
И д’Юбьер сделал последнюю попытку:
— Однако, друзья мои, подумайте о будущем ребенка, о его счастье!
Но, выведенная из себя, крестьянка грубо прервала его:
— Уж мы все слышали, обо всем подумали, все рассудили. Идите, идите, и чтоб я вас здесь больше не видела. Где это слыхано, чтобы у людей отнимать ребенка!
Г — жа д'Юбьер, уходя, вдруг вспомнила, что малышей было двое, и она сквозь слезы спросила с упорством женщины своевольной и избалованной, привыкшей, чтобы все ее желания тотчас же исполнялись:
