Петьку же, оказывается, занимали совсем другие мысли, более приземленные. Когда поднялись в номер, он спросил:
— Как ты думаешь, не надуют нас эти парни? А то деньги получили вперед и теперь решат, что можно ничего не делать…
— Через три дня сходим посмотрим…
— А… — Петька растерянно мигнул. — Разве мы будем здесь еще три дня?
— А разве нет?
Он виновато обмяк.
— Что с тобой, Петух?
— Я думал, мы сегодня вечером уедем обратно. Понимаешь… я послезавтра должен петь… Ну, «Песню Джима». Я обещал. В школьном хоре…
— Записался, что ли?
— Ага…
— И ничего не говорил! Он завздыхал и засопел.
— Ну а если пропустишь это выступление, что страшного? Тебя же отпустили в эту поездку…
Петька молчал. И я чувствовал, что для него эта песня в назначенный день — очень важное дело. Может быть, связь между прошлой и нынешней жизнью. Может быть, способ отчистить эту песню от липкого воспоминания о Полозе. Или что-то еще. Какое-то внутреннее оправдание и утверждение…
Петька прошептал, глядя в пол:
— Ты, наверно, думаешь: «Вот какой… бессовестный. Сам рвался искать мамину могилу, а нашел — бросает…»
— Ну что ты, Петушок. Кто бросает? Ладно, уедем завтра, а потом вернемся. Через неделю. Или в ближайшие каникулы… Правда, у меня тут еще было дело, хотел провернуть поскорее…
— Какое?
— В архив хотел заглянуть, кое в чем разобраться… Ну ладно, потом…
Петька вскинул глаза:
— А почему потом? Ты оставайся, а я поеду. Маленький я, что ли?.. Ну позвони дяде Юджину, он меня встретит. А из поезда я куда денусь?
Это была мысль! Но в первый момент я отогнал ее со страхом. Отпустить Петьку от себя? Жутко подумать. Изведусь я тут от беспокойства…
— Пит, я ведь все равно не смогу быть всегда как пришитый к тебе. Я же… расту…
Он был, конечно, прав. И, почуяв мои колебания, он добавил уже с улыбкой:
— Чего ты боишься-то? Полоза все равно больше нет на свете.
Зря он сейчас вспомнил о Полозе. Но с другой стороны… Сколько можно жить с суеверным страхом? Да и в самом деле, куда Петька денется, будучи под неусыпными очами Карины и Юджина?
А мне очень хотелось задержаться в Старотополе. Не отпускал он меня своими неразрешенными загадками.
Я вынул радиофон, чтобы вызвать Юджина. Оказалось, однако, что радиофонные каналы заблокированы местной службой связи: хочешь разговаривать с заграницей — связывайся через общую электронную сеть, предварительно заплатив.
Я вызвал Юджина через «Агат», стоящий в гостиничном номере. Юджин появился на экране — улыбчивый, небритый, надежный. Я изложил ситуацию. И, конечно, Юджин сказал, что встретит Петьку и будет его «пасти» до моего возвращения.
— Только отправь его не поездом, а на аэробусе. Это всего час дороги…
Петька, узнав про аэробус, возликовал и заволновался: он еще никогда не летал на самолетах. Ни на каких…
Я отвез Петьку в аэропорт и сдал на руки милейшей стюардессе, которая обещала «передать этого чудесного мальчика в Византийске прямо в руки встречающим».
«Чудесный мальчик», в свою очередь, пообещал мне всячески оправдывать это звание в самолете и дома. А на прощанье шепотом попросил:
— Когда все будет готово… там… Ты оставь бумажный кораблик, ладно?
— Конечно, Петушок…
Часа полтора, чтобы протянуть время и приглушить беспокойство, я бродил по Старотополю, все чаще узнавая знакомые дома и закоулки. День по-прежнему стоял сухой, хотясолнце уже пряталось в серой пелене, а от воды несло зябким ветром.
Потом я вернулся в гостиницу. И почти сразу меня вызвал Юджин. Он говорил от Карины. Сказал, что Петька уже здесь, дома, в полном порядке. Занимается сразу тремя делами. Лопает вареники с грибами, которые в громадном количестве сварила Карина, слушает «вашу ржавую шарманку» и не забывает обниматься с ненаглядным Кысом. Кстати, Кыс тоже ест вареники с грибами, что для нормального кота совершенно противоестественно.
С той минуты не оставляло меня ощущение счастливой беззаботности и освобождения от всяких тревог. Петька был под надежным присмотром, а я отвечал только за себя. Это было впервые после того, как судьба свела меня с Петькой.
Я решил, что сегодня не стану заниматься ничем серьезным, не буду ломать голову межпространственными и темпоральными проблемами, а опять пойду болтаться по Старотополю. Буду бездумно смотреть на окружающее и развлекаться.
Это бродяжничество снова привело меня к Овражной бухте, на бестолково-живописную набережную с лестницами, уступами и террасами, где лепились друг к другу магазинчики и уютные забегаловки. Мне понравилась вывеска на одном из ресторанчиков: «Три рапиры». Жестяной геральдический щит с тремя скрещенными клинками раскачивался на ветру с весьма романтическим средневековым скрежетом.
Я усмехнулся, вспомнив Атоса, Портоса и Арамиса, поднялся на крутое крыльцо и толкнул застекленную дверь.
