— За меня?
— За Николая Васильича Гоголя, — буркнул он.
— Обезьяна ты лохматая.
— А ты лысый… Пит, я все равно боюсь.
— Чего?!
— Ну… что ты уедешь опять. Один.
— Куда это я уеду без тебя?
— Не знаю… Мало ли.
— Не выдумывай.
— Ладно… Пит, принеси завтра патефон!
— С ума сошел! Ты весь госпиталь на уши поставишь!
— Вот и хорошо! Скорее выпишут. Принеси…
— Так и быть. Только не крути его весь день.
— Не буду… Пит…
— Ну, что с тобой?
— Я все равно боюсь… Мне кажется, Конус тебя не отпустит насовсем. Вдруг ты опять уйдешь…
— Ну что ты за чушь мелешь! — почти заорал я. И — холодок по спине…
А Петька — он словно чувствовал. Накликал…
Я был дома, когда меня вызвал Юджин. Поздно вечером. И лицо его на экране опять было такое.
— Что?! Петька?..
— Все нормально с Петькой… Пит, аварийная информация с «Иглы». В Конусе дисбаланс навигационной системы.
— Что за бред! Этого не может быть.
— Значит, может… Там дела-то на пять минут, но Дон и Рухадзе не знают Ключа для прямого контакта. А система может сойти с линии.
Мне сейчас трудно объяснить, что такое прямой контакт с Конусом и Ключ для него. Это знал только я. Наладка нейросхемы навигационного блока шла прямо через меня, мозг фактически сращивался с мозгом Конуса. Мы знали друг друга. Дона и Рухадзе навигационный блок не знал. Это и не было нужно. Никому в голову прийти не могло, что система, отлаженная навечно, монолитная, как чугунная тумба на причале, вдруг породит в себе какие-то изменения.
— Нужна коррекция, Пит. Надо тебе… туда…
Я выключил «Доцента», посидел минут десять. Сказал Карине:
— Вызывают. Форс-мажор… — И стал одеваться.
Может, и в самом деле работы там было на пять минут. Но с переходом туда-сюда, со всякими сопутствующими делами — не меньше суток. А сутки там — это несколько месяцев здесь. Темпоральные эффекты нарастают по мере удаления «Иглы»… Как же Петька-то без меня?
— Может, и к лучшему, — сумрачно утешил Юджин. — Станет самостоятельнее. Пусть привыкает. Все равно всю жизнь рядышком с тобой не будет…
— Пошел ты, — уныло сказал я.
Это все, что я мог. Я был туннельщик-навигатор и обязан был идти туда, раз такое дело. Конус был моим детищем. И Дон с Рухадзе были моими товарищами, хотя я с ними уже и распрощался навсегда.
И если не идти, если Конус и правда сойдет с линии, тогда что? Зачем тогда была вся жизнь?
Впрочем, это я сейчас так подробно рассуждаю. А тогда неумолимое «надо» сидело внутри просто как холодное стальное ядрышко…
С Петькой мы попрощались довольно спокойно. Глаза у него, правда, слегка намокли, и он прошептал:
— Я же говорил. Будто чувствовал…
— Это не так уж долго. Месяцев шесть. Поживешь у тети Карины, а иногда и у Юджина. Как захочется. А вернусь — будет лето. Купим домик у моря, яхту заведем, отправимся в плавание. Опять махнем в Старотополь. Летом там замечательно.
— Ладно…
— И Кыс тут с тобой, не соскучишься…
— Ага… Скорее бы выгнали из госпиталя, в школу хочется.
— Через неделю выгонят, — бодро пообещал Митя Горский.
Петька облапил меня за шею, подышал мне в плечо. Я погладил его по макушке, опустил на постель и поскорее вышел из палаты.
И через полчаса шагнул в капсулу туннельной связи…
Коля Донченко и Владик Рухов были самыми молодыми из нас, туннельщиков. Судьбой их и добровольной участью стала последняя задача: финиш на планете у Звезды, разведка, стабилизация Конуса, развертывание базы и открытие постоянного туннельного сообщения между Солнечной системой и орбитой Звезды. Лишь после этого они собирались вернуться.
Если вообще собирались…
Судя по всему, Земля их не тянула. «Игла» стала их домом, полет — смыслом бытия. Не скажу, что радостного бытия, но — единственного. Помимо всяких причин и особенностей характеров, было тут и одно чисто космическое объяснение. Вернее, межпространственное: обоих коснулось дыхание пустоты. Физическое ощущение того непостижимого вакуума, который прокалывала «Игла». Меня, слава Богу, эта чаша миновала, а их — нет. Да они и не хотели, чтобы миновала. Безропотно (а может, и с горькой радостью) отдались этой болезни. Вернее, не болезни, а почти наркотической завороженности, когда человек ощущает себя растворившимся в мировом пространстве и боится покинуть его, как рыба боится быть вытащенной из воды.
Конечно, оба скрывали это под сумрачным юмором.
Оба они были меланхолики, хотя и непохожие друг на друга. Коля Донченко носил кличку Дон, однако вовсе не был похож на испанца — рыхловатый, белобрысый, с лицом огорченного деревенского гармониста из кинокомедий моего детства. Владика Рухова звали Рухадзе. Говорят, в начале прошлого века была на Кавказе водка с таким названием. Они правда был похож на грузина, но только лицом, а не темпераментом.
Дон любил повторять, что вообще не вернется на матушку-Землю, а осядет на новой планете, построит хутор и будет разводить местных розовых ящериц или шестиногих крыс и выращивать оранжевые тыквы, фаршированные сладкими лягушками.
