«…Надо было теперь на что-то решиться. Или торчать перед окнами, пока Рыба заметит и подумает: кто там стоит? Или взбежать одним духом по лестнице и позвонить. Алена двинулась вдоль дома, остановившись, посмотрела сквозь тонкие голые ветви деревьев, отыскивая на третьем этаже окно с кормушкой. Лист со стихами спрятала в сумку: куда его девать? Вспомнила недавно прочитанное у Евтушенко: «Стихотворение надел я на ветку». В следующее мгновенье Алена уже насаживала свой лист со стихами на ветку напротив окна с кормушкой. Отбежав к воротам, оглянулась. «Я подражаю Евтушенко. Только я подражаю не стихам, а поступкам». Ветер трепал лист со стихами, Алена постояла, убедилась, что не улетит, осталась довольна своим поступком, деревом. Подумала: «Хорошо Евтушенко написал». Она сама так написала бы: «Люди идут, глядят с удивлением, дерево машет стихотворением»…»
Я — белая ворона,
На голове — корона,
Зовут меня — Алена…
Алена проснулась, услышав, как стукнула внизу дверь подъезда. Она сладко пошевелилась, зарываясь лицом в подушку, не желая просыпаться, но сквозь лень, разлившуюся по телу, в сознание пробилась мысль о чем-то неожиданном, радостном. Тело еще сопротивлялось, хотело спать, но мозг, устремленный навстречу радости, жаждал пробуждения.
Алена потянулась под одеялом, выпростала руки и лежала на спине, не шевелясь, пытаясь понять — что же именно должно произойти. Ей казалось — вот сейчас она вспомнит, но чем дольше она лежала, чем больше прояснялось ее сознание, тем труднее было вспомнить, понять, чего она ждет. Радость, которую она ждала, растворялась в ощущениях, уходила куда-то вглубь, в тепло кожи. Алена провела по рубашке, по телу под рубашкой руками, сдвинула одеяло.
Стук внизу повторился. Спеша по утрам на работу, жильцы не придерживали дверь. Алена лежала, слушала, как ударяется дверь подъезда, и в паузах прислушивалась к себе. Ожидая нового удара, она сжималась вся, замирала, и все-таки удар каждый раз был неожиданным. Становилось тревожно-сладко непонятно отчего.
Алена села на кровати, расправила рубашку на коленях. Сунув ноги в тапочки, она прошлепала в ванную комнату. Посмотрела на себя в зеркало, висящее над раковиной: рыжая, конопатая, ничего особенного. С такими никогда ничего не происходит. Но подумала так, потому что с ней, такой, должно было произойти.
Разглаживая складки на груди, Алена потрогала себя скользящим движением и, опустив руки, поиграла плечами. У них в классе девочки уже такие: фик-фок — на один бок… А она и на девчонку не похожа, никаких признаков… Алена лукавила. Признаки были. Она стыдилась себя разглядывать и придумала, оправдываясь, такое беспокойство. От кого-то она слышала, что в журнале «Здоровье» опубликован специальный комплекс для девочек… Развиваться… Может, обычная зарядка вредна? Когда Алена разводила руки в стороны (она развела — перед зеркалом, держа коленками внатяг подол рубашки), грудь становилась совершенно плоской, как спина. Алена освободила подол рубашки, вздохнула. Потрогала себя уже не скользящим движением там, где еще недавно болело, а сейчас чуть-чуть ныло… приятно так. От прикосновения по всему телу разлилось пугающее томление, словно рука, которой она себя трогала, была чужая. Алена представила, чья это может быть рука, и вздрогнула. В коридоре послышались шаги. Алена быстро набросила крючок на дверь. И тотчас же легкие мамины шаги приблизились.
— Алешка!
Алена сложила крест-накрест руки, замерла.
— Алешка! — сказала мама и подергала дверь.
— Что?
— Ты что там… заснула?
— Я умываюсь… Чего тебе?
— Завтракать, быстро!
Шаги удалились. Звякнула на кухне кастрюля, и этот звук пронзил горячей радостью. Она умывается. От холодной чистой воды лицо приятно посвежело. Алена вышла из ванной, с удовольствием похлопывая себя влажными руками по прохладным щекам.
Хлопнула дверь подъезда. Алена забыла ее придержать. В воздухе летали, медленно оседая, снежинки. На дорожках, в беседке, на самой беседке и вокруг беседки лежал выпавший ночью снег. У входа в арку намело большой сугроб, только в самой глубине поблескивала скользкая сырая чернота.
Алена вышла из арки на улицу. На бульваре горели фонари — большие матовые шары. Но светло было не от них, а от снега, от белых деревьев, от белых тротуаров, от трамваев, которые везли на крышах шапки снега. На чугунных крестовинах, поддерживающих фонари, тоже лежал снег. В свете желтых матовых шаров он казался желтым.
Алена постояла, размахивая сумкой-пакетом «Марлборо», где у нее лежали тетради и учебники, толкнула сумку одной коленкой, другой и пошла направо, в сторону «Электроники».
