Я ехал к центру северо-уральских угольных разработок, в Кизел-копи.
Чтобы попасть в Кизел, в Перми необходимо было пересесть на Горнозаводскую линию. Пока носильщик возился с билетом, я разговорился со стареньким учителем, одетым в истертое, порыжелое пальто. Устремив глаза на городские строения, он грустно качал головой.
— Вот, Пермь, город молодой, в 1778 г. основан, а какое у него будущее! Нефть ведь, батенька мой, не выдумка, тут она, недалеко. Переменит она лицо этого города! А еще Пермь знаменита и прошлым, в ней вот сколько великих людей выросло. Возьмите Попова, первого изобретателя беспроволочного телеграфа, или Верещагина — художника. Только о них-то пермяки забыли. Да еще Пермский край первый начал машинизировать нашу старенькую тележную Русь. В 1817 г. на станках Пожевского завода был построен первый в России пароход. А в 1839 г. на том же заводе выковали и первый в России паровоз. И ходил он по первой же в России железной дороге от Петербурга до Царского Села.
— Ну, а теперь что вырабатывает этот завод?
Но подошел мой носильщик и сообщил, что состав на Чусовую и к Кизелу подан и посадка началась. Я с сожалением простился с дряхлым учителем, но он вызвался меня проводить.
— Вы спрашиваете, что с Пожевским заводом? Молчит он, батенька мой, до революции остановился, говорят, руды нет, выработалась…
Вокзальный колокол стукнул два раза. Я торопливо пожал костлявую руку и бросился к вагону. И только успел найти свое место, как вагон качнулся, буфера взвизгнули, и мы помчались к горам, в суровые уральские леса.
От Перми до Кизела шел только один вагон. Остальные доходили до станции Чусовой, от нее направлялись по Горнозаводской линии к Свердловску.
В вагоне, на станции, на разъездах только и слышны разговоры о нефти. Ее пульс бьется сквозь насыпь, шпалы и рельсы всей Пермской железной дороги. Кто знал, что в каких-то Чусовских Городках, на глубине 40
Наш поезд набит рабочими. Больше всего едет татар и башкиров. С женами, с детьми, с котомками, в теплых меховых шапках, похожих на чугунные котлы, на остановках они усаживаются кучками и толкуют о заработке.
Татары и башкиры с давних времен после полевых работ идут на добычу угля. На Урал они едут из Уфимской, Казанской и Нижегородской губерний Они испытанные спецы-сезонники. Но неожиданно в их традиционный распорядок жизни вклинилась нефть. А вдруг на нефти больше платят, а вдруг работа легче? Но неизвестность — она пугает. На копях они знают свои квартиры, знают штейгеров, техников, привыкли к условиям работ, там же у них и земляки, родственники, знакомые. Копи — их вторая родина. Ну, а нефть — это что-то неопределенное. За ней не надо спускаться в шахту, там нет и забоев. И пока перевес на стороне углекопов.
Но иногда слышится молодой задорный голос:
— Айда нефть добывать!
Старики злобно обрывают:
— Пусть нефть чушка ашат… Айда на уголь. Кизел, Губаха, Половинка.
Нефть чужда им. Рабочие из крестьян еще не доверяют ей. Для них пустой звук, что первая скважина дает 20 тонн нефти в сутки. Они еще не могут ощутить, что это целый угольный поезд вагонеток, что это работа сотни углекопов.
Мы проезжаем станцию Валежную. От нее до Чусовских Городков двадцать километров бурелом, валежник, зыбкой мшистой почвы, под которой на глубине 300
На Валежной сошло несколько десятков рабочих и человек пять техников, отцепили два вагона с приборами от Азнефти, и поезд тронулся дальше. Поздно вечером мы врываемся на кружевной мост через Чусовую. Паровоз тяжело отдувается, хрипит, тормозит. Здесь остановка белее часу, маневры. Часть состава пойдет на восток, а к нашему вагону подцепят несколько товарных, и мы пойдем прежним курсом на север.
За станцией, сонной, жаркой, закуренной, блещет электрическими глазами железоделательный Чусовской завод. На нем выделывают листовое железо, котельное, тянут проволоку, прокатывают рельсы. На нем же изготовляются и фермы для железнодорожных мостов.
Под ногами сталью блестит Чусовая. Серые скалы частоколом огораживают берег, мохнатые рукава елей и пихт рисуют на глади реки причудливые узоры. Иногда всплеснется рыбешка, стрелой прорежет щука — река зарябится. Я долго не могу оторваться от этой далекой реки. Чусовая — когда-то единственный путь сообщения Европы с Азией. По ней Ермак плыл на своих стругах. Чусовая — его коммуникационная линия в походе на Сибирь. Здесь каждая пядь земли — память ермаковых дней. Что ни шаг, то либо утес какого-нибудь есаула, либо камень Ермака, либо городище.