Вскоре мы уже были среди ялтинцев, на каждом шагу встречал знакомые лица. Вот Николай Николаевич Тамарлы, успевший сменить капитанскую форму на добротный полушубок и ушанку.
Тамарлы всегда аккуратен. Даже здесь, в крохотной землянке, он вычерчивал схему охраны отряда, пользуясь линейкой, точно и без помарок.
— Привык старина к бумажкам, нигде с ними не расстается, — подзадоривал Николая Николаевича командир отряда Дмитрий Мошкарин.
— Ты, Мошкарин, обстановки не понимаешь. В современной, даже партизанской, борьбе без бумажек далеко не пойдешь, разумеется, без нужных. Старый багаж — хорошая вещь, но если не понимаешь нового, то он только мешает общему делу, — ответил Тамарлы спокойно, но не без задней мысли.
— Чем недоволен, старик? — спросил я.
— Понимаешь, — почесал бороду Тамарлы, — разбросали мы своих партизан по Южному берегу, а для чего — не пойму.
— Как для чего? Они будут на врага нападать отдельными боевыми группами, их будет труднее обнаружить, — видимо, продолжая начатый до меня разговор, ответил Мошкарин. — Не плохо было бы и остальных разбить на такие же группы.
Я прислушался, начал расспрашивать. План дробления отряда мне не понравился, он таил в себе опасность.
— Тут что-то не так, — пришлось вмешаться мне. — А как же группы будут врага бить? А влияние командиров, коммунистов? Так ведь можно и дисциплину забыть, и отряд рассеять.
— Правильно, вот и я об этом же толкую, — оживился Тамарлы.
Я потребовал подробного доклада и, выяснив все до конца, приказал немедленно все группы вернуть в отряд. Мошкарин с неохотой подчинился.
На следующее утро из Ялты вернулись разведчики Серебряков и Химич, смелые ялтинские комсомольцы.
Они с болью рассказывали о Ялте. Тяжело отозвалось в сердцах сообщение о зверском режиме, установленном гитлеровцами в городе. Ведь многие партизаны в Ялте родились, учились, жили, работали; у многих там были семьи.
Начавшаяся непогода, снежные бураны помешали партизанам немедленно развернуть боевые действия. Разыгралась такая метель, что двое разведчиков, посланные на метеостанцию, погибли и их трупы были обнаружены только на третий день. Все тревожились о группах. Где люди, что с ними? Начал беспокоиться и Мошкарин.
Пережидая непогоду, партизаны изучали автоматическое оружие и готовились к боям.
Мошкарин, Тамарлы и я думали о будущих операциях. За нашими плечами был ничтожный опыт партизанской борьбы, потому мы робко нащупывали ее тактику.
— Лучше всего мелкие группы, — настаивал на своем Мошкарин, — ударит группа по врагу, отойдет от шоссе, передохнет и опять на дорогу.
В мыслях Мошкарина проскальзывала некоторая истина. Но я был категорически против того, чтобы группы действовали разрозненно, были предоставлены самим себе.
— Мелкие группы оправдают себя лишь тогда, когда будут направляться в бой из единого центра, одной рукой, — высказал я свои соображения.
— Не годится, — возражал командир. — В таком случае чуть ли не каждая группа будет приводить за собой карателей, житья от них не будет.
— По-моему, все это чепуха, — сказал Тамарлы. — Бить надо сильным кулаком. Выйти всем отрядом и так ударить, чтобы фашисты в лес и дорогу забыли!
Пробушевав трое суток, метель утихла. Морозный солнечный день. Широко раскрылся горизонт; отчетливо видны Судакские горы. Разреженный воздух доносит артиллерийский гул со стороны Севастополя. Бодрят нас эти звуки — Севастополь жив! Он борется!
В полдень нам доложили, что со стороны Ялты показались какие-то люди. Все мы высыпали навстречу им. Через полчаса мы горячо жали руки первым ялтинским героям.
Они за несколько дней до моего прихода в отряд получили от Мошкарина приказ: укрываясь в скалах Красного Камня, делать вылазки к Южнобережному шоссе.
Состав группы был более чем оригинален: командир Василий Кулинич — часовой мастер, Анастасия Никаноровна Фадеева — врач, Седых — пекарь ялтинского хлебокомбината и депутат местного Совета, Туркин — бухгалтер рыболовецкого колхоза. Все — не моложе сорока лет, и все знают друг друга чуть ли не с детства.
Кулинича партизаны звали не иначе как Васей, хотя вид он имел довольно внушительный: был среднего роста, но широкоплечий, крепкий, сильный.
Обычно, чтобы снискать любовь окружающих, человеку нужно время или какие-нибудь особые заслуги, но иному достаточно улыбнуться, сказать пару слов, и окружающих потянет к нему. Именно таким знал я Кулинича до войны, когда он работал еще часовщиком на набережной Ялты.
— Пришли мы под Красный Камень, — не торопясь рассказывает Кулинич, — задач, как знаете, у нас много: и фашистов бить, и базу охранять, и связь со штабом держать. Решили пока приготовить себе под скалой нечто вроде боевой позиции и жилья. Ведь охранять самих себя тоже надо. Значит, нужно, чтобы у каждого был окоп в полный рост, с хорошим обстрелом.
Кончили мы свои саперные работы. Проходит день, второй. Всех, конечно, тянуло сюда, в отряд. Но приказ…
Из рассказа Кулинича мы узнали, что группа после тщательной разведки вышла на шоссе, удачно напала на одну немецкую машину, взорвала ее и начала отходить.
