— Конечно! — ответила она. — Мы тут все — с Фиделем. А вы?
Трое мужчин молча переглянулись, а девочка недоумевала, почему у них стали такие строгие, недобрые лица.
— Давай все же отведем ее к священнику, — предложил самый неразговорчивый незнакомец, — не то поднимут шум… — И он подхватил девочку, зажав ей рот ладонью.
Свернув с шоссе, они шли недолго: полевой госпиталь находился совсем рядом. Санитар, священник и двое с винтовками стерегли двух пленников — старика и молодого мужчину. Девочка на мгновение замерла, будто боялась поверить своим глазам, и вдруг бросилась в объятия молодого мужчины:
— Папа! А я тебя так искала!.. Молодой мужчина вскрикнул:
— Почему ты тут? Где мама? Девочка молчала и тихо плакала.
— Что случилось? — встревоженно спрашивал отец, прижимая ее к себе.
— Все сгорело, папа, — всхлипывала девочка, — все—все. Мы побежали, а за нами погнался самолет… Мы бежали, бежали, а мама споткнулась и упала… И сестричка споткнулась…
Молодой мужчина побледнел и стиснул зубы.
— Помолимся о них, — предложил священник и размашисто перекрестился.
— Это их не воскресит.
— Вот невежа! — проворчал санитар. — И какой неблагодарный!
— А—а, так я еще и благодарить вас должен?! — Голос пленника дрожал от ненависти.
— Не обращайте внимания, святой отец. Девчонка сказала нам, что он коммунист.
Перекрестившись, священник приблизился к молодому мужчине, может быть, надеясь все—таки наставить на путь истинный эту заблудшую душу. А девочка еще крепче прижалась к отцовской груди.
— Господь тебя простит, если покаешься. Еще есть время…
— Каяться? В чем?
— В том, что в бога не веришь… — размеренно говорил священник. — В том, что коммунист…
— Я — фиделист…
— Это одно и то же!
— И не раскаиваюсь в этом, — закончил пленник.
— Жаль… Мы — армия освободителей и пришли возвратить вам свободу.
— Какую, интересно?
— Ту, что была у вас прежде.
Молодой мужчина готов был вцепиться священнику в глотку. До революции сии служители божий на эти болота даже не заглядывали, а теперь, видите ли, явились вместе с наемниками. Топчут страну и бахвалятся, будто несут ей утраченную свободу…
— На Кубе нет свободы, — твердил священник, — а мы пришли, чтобы вернуть ее вам…
— Все спланировано, предусмотрено и учтено, — поддакнул один из тех, кто привел девочку. — Скоро твои вожаки так драпанут — только пятки засверкают!
Другой поддержал его:
— На самолете удерут, бросив вас, или в посольстве каком убежища попросят…
Молодой мужчина, сдерживая бушевавшую в нем ярость, ответил, не повышая голоса, чтобы не испугать дочь, сидевшую у него на руках:
— Моим руководителям вполне хватает того, чего не хватает вам…
Договорить фразу он не успел: караульный подскочил к нему и что есть силы ударил по лицу.
Молодой мужчина вытер окровавленные губы и, успокаивая дочь, сказал:
— Не бойся, скоро у них будет жалкий вид.
— Заткнись! — истошно завопил санитар.
На некоторое время воцарилась тишина. Потом первым заговорил молодой мужчина, и никто не посмел его перебить.
— Я знал одного владельца сахарного завода. Он имел собственный автомобиль, самолет и яхту. Вот уж кто был поистине свободным. Захотелось — он садился в собственную машину или в самолет и путешествовал по островам. Или плыл на яхте в соседнюю страну, чтобы привезти к обеду какого—нибудь приятеля. Пообедают, и едут вместе охотиться… Это был очень свободный человек. Более свободный, чем, к примеру, птичка, которой ох сколько приходится полетать, чтобы найти пищу и не попасть в когти хищника. А крестьянин, которого я тоже знал, жил совсем иначе. И он, и его семья, как, впрочем, семьи других крестьян, обрабатывали землю, принадлежавшую свободному человеку. Но вот как—то раз собрались крестьяне да и сказали ему, что земля принадлежит им и отсюда они не уйдут. Так владелец сахарного завода, всегда ратовавший за свободу, тут же вызвал полицейских, и те, не долго думая, всадили четыре пули в упрямого крестьянина, подстрекавшего остальных к бунту, а потом избили и выгнали остальных. А свободный человек по—прежнему наслаждался свободой…
— Хватит! Кончай свою агитацию! — прервал его белобрысый караульный.
— Сейчас кончаю. Ну так вот, большинство людей не имели ни машин, ни самолетов, ни яхт, ни еды для своих детей, ни закона, который бы их защищал. И вот они восстали, и тот самый свободный человек лишился свободы, но зато тысячи бесправных впервые ее обрели…
— Ну и что ты хочешь этим сказать?
— А то, что мы сами добыли себе свободу. И не надо болтать, будто ее нам несете вы…
Священник подумал: «К сожалению, душу этого заблудшего уже не спасешь». Белобрысый судорожно сжал винтовку. Остальные, хоть и старались не вникать в «агитацию» пленника, чувствовали какую—то растерянность: выходило, что без самолетов, без оружия вряд ли чего добьешься на этой земле.
