«Лишь тот, кто прошел перед этим
…Имеем стаж! Удостоверение показать?
«Способ, которым
С трудом уже пролезаю, хотя неделю не ел! Пора уже, пора быть развилке: лаз вниз — в камеру Царицы, вверх — в камеру Царя!
Вот наконец забрезжила. И тут еще больший ужас пронзил меня! Оказывается, и ужас имеет оттенки! Вижу! Значит — тут Свет? Кто же там встречает меня?!
Да Геныч, конечно, кто же еще? Небось в шубе своей — в этой холодрыге! «Нашли тайну!» Я рванулся вперед — и жахнулся головой о выступ!
…Постепенно, «выплывая», я разглядел, что свет идет снизу, из камеры Царицы!.. Она?!
Свет вдруг начал удаляться.
«…в то время когда тело неофита лежит в гробу, душа его парит, как человек с головой сокола в небесных просторах, открывая для себя вечность Жизни, Света и Истины и иллюзорность Смерти, Мрака и Греха!»
…Надеюсь — последнее испытание, надеюсь, на солнце, бля, не пошлют?!
Чтобы не умереть тут от страха прежде времени, стал перебирать, как четки, дорогу, что привела меня сюда…
Сначала мы на советского «фараона» работали…
Вагон спецсвязи, Саркофаг, как мы звали его, имел семь слоев обшивки и, в принципе, должен был спасать от ядерного взрыва, любого холода и любой жары. На солнце мог бы лететь!
И предназначен он был на случай Конца Света, тогда наш советский Фараон должен был появиться здесь и указать всем Путь к Спасению, послав отсюда сигнал. А пока Конец Света испытывали на нас: терпимо ли?
Подгоняли вагон вплотную к Столовой горе, и она на наших глазах поднималась метров на пять — и снова опускалась, «переварив» атомную бомбу.
Потом, конечно, тщательное медицинское обследование. Интересно им было: а не опасен ли Конец Света? Как мне, рядовому Сане Познанскому, все эти радости?
Кстати, пикантная деталь: поскольку я «временно заменял» какого-то члена Политбюро, то мне полагался и личный врач… Ромка Долбин, как и я, вылетевший из вуза, только медицинского.
Развлекались с ним:
— Посмотги-ка, гогубчик, что-то у меня чешется между лопаток — не пгыщик ли?
— Никак нет, ваше высокопревосходительство,— у вас там десантный нож всажен, по самую рукоятку!
— А-а.
А после ядерного взрыва интересно им стало — смогут ли они возвестить Путь к Спасению в песчаную бурю, когда песок всюду проникает, даже в мозг? Сработает ли связь?
Основной принцип был у нас: умри, но связь сделай!
Не случайно над пультом у нас висел плакат с портретом рядового Пермитина и описанием его подвига: умирая, сжал зубами разорванный провод и восстановил связь. Ромка, наш главный насмешник, «взволнованно» спрашивал у Геныча: почему же тогда у рядового Пермитина на портрете провода изо рта не торчат? Геныч в ответ лишь катал по крутой своей морде желваки. Начальство! При нем такие разговоры были чреваты!
Единственное, что во время дежурства было можно: забраться на часок в тень, под вагон, и покемарить там на овечьей шкурке. На нее ни фаланга, ни каракурт не лезли — боялись овечьего запаха: овцы их хрумкают почем зря!
Наш конкретный вагончик был закреплен за каким-то определенным членом Политбюро, но за каким — пока тайна. И не раз, вглядываясь в их ровные лица на плакате, думал с волнением: который — мой? Хотелось бы поближе познакомиться уже сейчас! И спросить: а как остальным жить после Конца Света?
Кстати, все наши испытания на потенцию пока никак не влияли — неоднократно удавалось в этом убедиться. За горой поселок был, где бурлила веселая жизнь, хотя все там работали «в горе». Отличные девахи, высланные. В магазинах — товары за бесценок из всех стран, от голландских до китайских. Геныч однажды по пьянке лисью шубу купил до пят и в торжественных случаях ее надевал.
А после пустыни нас, чтобы проветриться,— на Сахалин. Проверить, дойдет ли Божий глас оттуда? Доходит, оказывается, но все же — не далековато ли страной руководить? И не скучновато ли будет? Единственная отдушина — на «вертушке» за продуктами на базу и, пока загружают все, кроссец по пересеченке до рыбозавода, к шкерщицам. Чтобы те были нежные красавицы — я бы не сказал.
Помню — сели в засолочном цехе. Два литра спирта, и мы двое с Генычем. Откровенный разговор. Закусь, нежнейшую кету, прямо из бочек берем.
И — простор перед нами до самой Америки! На берег штормом баржа выкинута, и интересный получился эффект: с подветренной стороны затишье, солнцепек, загорают люди, а с наветренной стороны — ветер, лед!
— Скажи,— захмелев, Геныча спрашиваю.— Зачем все это?
Конечно, мы с ним оба из знаменитой флюговой шпаны, что славится своей спаянностью,— против нас ни лиговская, ни нейшлотская не шла. С другой стороны: школу с медалью закончил, три курса в Институте связи отлично шел… и вдруг — явился Геныч, как бы на побывку, и сказал, что мы должны грабануть ларек!
Должны — значит, должны. Причем — почти в открытую!
Из КПЗ Геныч меня в армию вытащил.
— Знаешь теперь, как это делается! Исчезает человек, чтобы концов никаких не было, а потом уже — к нам!
Большая честь!
