Стали с Колей-Толей крыть дом. После работы — и до темноты. Какая-то кулацкая жилка у меня все же оказалась! И лестницу установили: точно из прихожей на второй этаж, в будуар!
Но этим наша дружба с Колей-Толей не ограничилась.
В субботу — только вздремнул после обеда — радостный голос:
— Принимай, хозяин, гостей!
Выхожу на крыльцо. Коля-Толя в строгом костюме. За ним торжественно одетые люди стягивают с кузова грузовика гроб!
Странно как-то вышло: словно я, поселившись тут, сам священником сделался и кладбище заработало. Но я-то чем виноват? Открыл, конечно, окно, поставил им Бетховена.
Все родственники покойного оказались, естественно, у меня — и постепенно нажрался я с ними так, что ничего не помню!
Проснулся среди ночи от ужаса. Выхожу в сени и вижу, как ступени винтовой лестницы проседают по очереди: Он поднимается!
Просыпаюсь — снова солнце. Тишина. В избе — никого. Выползаю на крыльцо, и вдруг — с пыльной дороги сворачивает черная «волга». Алехин вылезает. Сам пожаловал!
Загорелый, в белом костюме. Смеется:
— Вы что — и отпевать уже начали?
Оборачиваюсь — и цепенею: гроб с покойником стоит на козлах! Так отметили — похоронить забыли.
— Извините,— говорю,— мелкие погрешности. Заходите, если есть время.
Стоит, щурится. Любуется моей крышей.
— Должен вас порадовать: ваша крыша во всех сводках иностранных разведок уже числится как военный объект!
Развел я ручонками: а что делать? Объясняю ему: разбирали на базе огромный ангар из меркурина, мужики прямо бросают листы в полынь — и тут подхожу я, весь в белом!..
— Ясно,— улыбается.
Заходим внутрь.
— О! Винтовая лестница оттуда же!
— Может быть, вы скажете…— С похмелья злоба колотит.— Где в наших краях можно добыть что-нибудь не
— Полностью с вами согласен,— смеется.— Но не беспокойтесь: я не из ОБХСС.
«А откуда же ты? — думаю.— ГРУ? КГБ? Да нет, как-то они мелкими сошками перед тобою выглядят! С чем приехал?»
Ого! С коньяком!
— У меня к вам серьезный разговор…
Ну что ж, самое время! И обстановка подходящая…
— Надеюсь, вы понимаете, что все, что было прежде,— лишь подход к настоящему вашему предназначению? Даже не увертюра?
— Да знаете ли… мне как-то и предыдущего вполне хватило!
Шутливо махнул рукой.
— Да нет, то все было несерьезно.
— Да?
Вдруг вспомнил свое недавнее «состояние клинической смерти», когда чуть не гробанулся с обрыва. Не они ли начали «настоящую работу»?
Пронзительная догадка! И чувствую — верная!
Алехин только усмехается.
— Вас не проведешь!
— Так чем… мы занимаемся?
— Пока еще рано об этом говорить… вдруг не получится.
Ну! Мастер замечательных фраз этот Алехин! Чем-то мы уже занимаемся на грани смерти моей, но говорить об этом еще рано! После смерти, что ли, будет пора?
— Кстати, вы знаете, что это кладбище самоубийц?
Так! Удар обухом по голове! И в то же время, как бы тонкий намек — мол, не случайно я на кладбище оказался, часть их сложного плана, о котором рано еще пока говорить!
— Самоубийц?
Тонкий намек? Действительно — вспомнил я, что особой любви и сожаления родственники недохороненного не выражали. Говорили, более того: явился с отсидки, тут же, нажравшись, стал гоняться за родичами с ружьем, потом, видимо, обиделся и…
— Значит — все это — конспирация? — оглядываю окружающий меня деревенский храм.
— Вроде да,— улыбаясь, Алехин говорит.— Теперь уж, глядя на вас, никто не скажет, что вы гений!
Подошел я к осколку зеркала на бревне, увидел свою физиономию, дико захохотал.
— А я — гений?
— Безусловно. Кто же еще
Тишина. В углу двора, где он спускается к умывальнику, уже стало темнеть, комары полетели…
— Надеюсь, вы понимаете,— Алехин говорит,—
Тишина. Он повернулся и вышел.
А я остался.
И в тот же день еще я встретил Ее!
Поехал в Плодовое за продуктами… Идет народ с железнодорожной станции. И она! Сколько лет уже ее не видал! И не помнит меня.
— Подвезти?
Молча села, не глянув даже. Мыслями далеко.
— Звероферма.
Ах, звероферма! Понятно! Тогда еще, в общежитии когда жила, на портниху училась, училась и — выучилась! Говорили, она в Африке пропадает, а она уже здесь цветет! Звероферма! Там командует Хорь, известный своим гаремом из зверовщиц — без
Молча едем. От нее — никакой реакции: не узнает. И мыслями далеко. Словно издалека мой голос доносится:
—
От волнения даже перепутал свой пол!
Нет ответа. Что же еще сказать? Очередную глупость: «Мы были с вами в предыдущей жизни»?
Она молчит и задумчиво гладит свои дивные ноги.
— А можно, я вам ноги поглажу? — вдруг говорю.
Тут она вроде вырвалась из сна.
— С какой стати? — удивилась.
— Но вам же приятно?
Молчит. Нет протеста. Вырубил скорость. От глянцевого ее колена рука неудержимо скользит все выше. Зажала мою ладошку ногами, застонала! Разжал.
