Они были свалены в кучи или разложены, мерцали, сверкали и поблескивали. Она смаковала необузданное насилие боя, которому позавидовал бы сам Зевс. У этих смертных были свои молнии, и она наблюдала глазами своей хозяйки за приливами и отливами ужаса и ярости, управляемыми обучением, тренировкой и наукой, направленными на достижение заданной цели. Она склонна к насилию, эта Алисия ДеФриз. Но даже в накале схватки в ней оставалась эта проклятая… отстраненность, это наблюдение со стороны, заставлявшее скорбеть о пролитой крови и жалеть врага, когда она его уничтожала.
Тисифона плюнула бы от отвращения. Она должна быть осторожной, иметь в виду подобные слабости. Эта смертная поклялась служить ей, а она взамен поклялась служить целям этой смертной. Этот ум могуч и сложен в управлении, оружие, которое может навредить неумело владеющему им.
Другие воспоминания текли мимо нее, они были лучше, полезнее, приспособлены к их потребностям. Воспоминания о любимых, надежно спрятанные, как талисманы, якоря, удерживавшие ее у этого расслабляющего сострадания... Но сейчас они превратились в жгучие бичи под влиянием новых воспоминаний о насилии и бойне, о жестокости и произволе, изломанных телах и убитой любви. Они проникли глубоко внутрь резервуаров мощи и целеустремленности, превращая их в нечто узнаваемое, родное. Под всей этой ерундой о милосердии и справедливости Тисифона видела зеркало души Алисии ДеФриз и узнавала в нем... себя.
***
Нефритовые глаза открылись. Тьма прижималась к окну спартанской комнаты, завывая с бесконечным терпением зимнего ветра Мэдисона. Приглушенные огоньки бросали отблески в комнату. Мониторы нежно, почти бодро жужжали. Алисия ДеФриз глубоко и медленно вздохнула. Она повернула голову на подушке, изучая тишину вокруг, увидела винтовку на столике. Оружие мерцало во тьме, как сама память, и должно было бы внести в нее агонию воспоминаний.
Этого не случилось. И это было странно. Все образы были с ней, ясные и смертельные в своих четких деталях. Все, кого она любила, были мертвы, уничтожены с циничным садизмом. Но агония не овладела ею.
Она подняла руку ко лбу и нахмурилась. Мысли были яснее, чем обычно, но странно разделены.
Мелькали воспоминания, безжалостные и четкие, как голографическое видео, но удаленные, как будто она смотрела сквозь замедляющие время линзы. Что-то дразнящее приберегалось напоследок...
Рука замерла, глаза расширились, когда она внезапно вспомнила о завершающем безумии. Голос в голове! Ерунда. И все же... Она оглядела комнату, в которой находилась, понимая, что не могла выжить и увидеть все это.
Она замерла, громадными глазами уставившись во тьму, но в их глубине не было паники. Они были холодными и тихими, потому что ужас тихого голоса ослаблялся стеклянным щитом, присутствие которого она ощущала, не прикасаясь к нему.
– Кто... ты? – спросила она пустоту, и глубоко внутри ее раздался беззвучный смех.
– Тисифона... – Что-то знакомое ускользало от нее в этом имени...
Голос звучал, как хрустальный, звенел, казалось, готовый разбиться. Этот безмятежный, успокаивающий характер казался ему чуждым.
Глаза Алисии открылись еще шире, а затем закрылись совсем. Самый простой ответ уже пришел к ней: она сошла с ума. Это, конечно, было более рационально, чем беседа с персонажем античной мифологии. Но она знала, что ответ неверный. Ее губы дернулись. Сумасшедшие всегда знают, что они нормальны. И кто, кроме сумасшедшей, был бы так спокоен в подобный момент?
– Сдаюсь, – пробормотала Алисия, встряхнувшись. Иммобилизующий бандаж держал ее левую ногу в колене и бедре легче, чем пластикаст, но мешал приподняться на локтях. Она отбросила волосы с лица и огляделась. Увидев пульт управления кроватью, она вытянула руку и скользнула гамма-рецептором по пульту. Она так давно не пользовалась им, что прошло долгих десять секунд, прежде чем установилась нужная связь. Кровать мягко зажужжала, приподняв плечи. Она успокоилась в сидячем положении и вытянула шею, оглядывая комнату.