На рассвете предстоит новый бой, и пора подумать об отдыхе. Прямо около танка, на выжженной и пропитанной маслом и бензином земле, расстилаю плащ-палатку и только собираюсь прилечь, как появляется Николаев.
— Петр Павлович, почту привезли. Тебе письмо, — и протягивает едва белеющий в потемках конверт.
Я освещаю конверт фонариком. От жены. Быстро надрываю края, достаю листок, успеваю пробежать глазами только первые строчки.
— Разрешите?
Это Грабовецкий. Он только что вернулся с передовой. Возбужден.
— Присаживайтесь, — предлагаю комбату. — Что у вас?
— Товарищ полковник, я опасаюсь за своих «малюток». Против немецких средних танков они слабы. Если не принять мер, завтра нас расколошматят, ахнуть не успеем.
— А что вы предлагаете? — не понимая, куда он клонит, интересуюсь я.
— Прошу для усиления выделить нам взвод тридцатьчетверок.
Подумав, я соглашаюсь. Действительно, одним семидесяткам трудно тягаться с Т-III и Т-IV.
— Возьмете взвод у Довголюка, — говорю комбату. — Распоряжение он получит.
Довольный, капитан тут же уходит. А примерно через час вблизи, сдержанно пофыркивая моторами, проползло несколъко Т-34.
Из штаба корпуса доставили приказ. Приказ устаревший — написан еще днем. в Калаче. Но задача корпуса на 26 июля остается прежней, и потому, видимо, командование не стало менять в нем некоторых формулировок. В частности, отсутствует подлинная оценка сил противника, его все еще именуют «мелкими группами».
— Ничего себе, «мелкие группы»! — сердится Николаев. — Только против Довголюка действовали двадцать танков, да артиллерия, да пехота.
Не зная, чем руководствовалось командование, мы склоняемся к выводу, что корпусу поставили непосильную задачу, без учета действительного соотношения сил и наших возможностей. Нас обязывали в течение дня уничтожить противника, а остатки отбросить на шестьдесят километров от Дона.
По замыслу Родина части корпуса будут действовать в два эшелона. В первый, ударный, включены танковые бригады. Наша 55-я выдвигается на правый фланг, 39-я левее нас, а еще левее уступом 56-я. Во второй эшелон определена 32-я мотострелковая бригада, но она в район сосредоточения еще не прибыла. Атака назначена на три часа утра.
Времени остается совсем мало. А ведь нужно поставить задачи батальонам, проинструктировать командный состав, организовать взаимодействие подразделений и, наконец, предоставить людям хотя бы часа три на отдых.
Командиры штаба и подразделений собираются у моего танка, который служит мне своеобразным КП. Совещание длится недолго. Я сообщаю, что известно о противнике, излагаю задачу бригады, затем ставлю задачи батальонам:
— Первому и второму танковым батальонам с занимаемых исходных позиций во взаимодействии с подразделениями тридцать девятой бригады атаковать село Ложки и овладеть восточной его окраиной. После этого перенести удар на Липо-Логовское. Грабовецкий обеспечивает стык с левым соседом. Взвод тридцатьчетверок я от него забираю в свой резерв.
От неожиданности Грабовецкий подскакивает:
— Товарищ полковник…
— Ничего не поделаешь, — перебиваю его. — Батальон Суха забирает комкор. Мне без резерва тоже нельзя.
— Как насчет поддержки с воздуха? — И Николаев тянет к себе приказ.
— Можешь не смотреть, там об этом ни слова.
— Ну, а зенитная артиллерия будет?
Я вслух читаю восьмой пункт приказа. Он гласит: «223-му полку ПВО по прибытии в Калач переправиться через р. Дон, имея задачу — прикрывать действия корпуса с воздуха».
— Не много. Полк зенитной артиллерии, к тому же не прибывший! — заключает комиссар…
— Недостаток времени осложняет подготовку к наступлению. Местности, на которой предстоит вести бой, экипажи не знают, а о проведении рекогносцировки нечего и думать. И оттягивать атаку нельзя. Каждый час промедления на пользу противнику.
Не имея численного преимущества, мы можем рассчитывать только на внезапный и стремительный удар танков. Врага надо застать врасплох, пока еще не действует его авиация.
Вероятно, все эти соображения и заставляют советское командование поторопиться с наступлением, не дожидаясь подхода подкреплений.
Командиры выслушивают мое объяснение молча.
Заключительную часть совещания посвящаю разбору недавнего боя. Больше всех достается Довголюку. В спешке, а может, просто не уловив разницы между учебным маршем и боем, его экипажи пошли в наступление с брезентами на броне. Брезент же, испачканный в масле и бензине, легко воспламеняется от разрывной пули или раскаленного осколка. Были и такие случаи, когда при атаке танковые орудия были повернуты назад. А кое-кто не догадался даже снять чехлы со стволов.
Критику Довголюк принимает близко к сердцу, но без обиды.
