— Машины целы. А людей — троих ранило, двоих убило.
— Кого убило?
— Шофера полуторки и политрука из политотдела, который с бородкой…
Жаль людей. Политрук у нас недавно, но Тюлин его хвалил. «Хороший, — говорил, — пропагандист и храбрый. В бою другим пример показывает».
На КП ждет посыльный. Устно передает, что комкор приглашает меня и Прохоровича на НП Румянцева.
— Где комиссар? — спрашиваю Грудзинского.
— С батареи еще не пришел.
— Пошли за ним, а я пока пойду не спеша.
Идем с Маслаковым по дну балки, которая прячется Среди хлебов. От основного русла ее расходятся ответвления. И сама балка, и ответвления — в густых зарослях дубняка. В тени прячутся грузовики, санитарные машины. К одной из них несут раненого. Он без гимнастерки, на нижней заношенной рубахе пятна крови. Голова перебинтована.
Мы уступаем дорогу. Раненый, глядя вверх в одну точку, тихим слабым голосом тянет:
— Где мой вещевой мешок? Там письма…
— Лежи, лежи, — отвечает идущий сзади носилок усатый санитар. — Тебе говорить вредно.
Метров через полтораста сворачиваем в глубокую выемку и, придерживаясь за ветки кустарника, спускаемся по земляным ступенькам. Выемка глубокая, узкая, здесь прохладно. Ласково журчит ручей.
Минуем ее и выходим на небольшую площадку, затененную пышной темной кроной древнего дуба.
Комкор сидит на ящике из-под снарядов. Рядом с ним Румянцев, начальник штаба бригады М. И. Попов, комиссар Д. Е. Кузнецов.
Родин удивленно смотрит на меня:
— Что такой чумазый?
— Горящий танк тушил. Не успел помыться как следует.
— Прохорович где?
— Должен подойти.
— Ну хорошо, товарищи. Ждать не будем. Объявляю важный документ.
Достает из сумки плотный лист бумаги с машинописным текстом и начинает читать. Это приказ Верховного Главнокомандующего. Он лаконичен, и смысл его сводится к одному: ни шагу назад.
Приказ отвечает нашим настроениям. Действительно, далеко, очень далеко пустили врага. Пора кончать отступление. Приказ категоричен и непреклонен, составлен в решительных формах. И все же он вызывает двойственное чувство, вместе с удовлетворением оставляет на душе какой-то горький осадок. Все оттого, что не дает прямого ответа на вопрос о том, как сделать, чтобы больше не отдать фашистам ни пяди родной земли.
Кончив читать, Родин велит довести содержание приказа до каждого бойца.
В заключение он объявляет, что через три часа начинаем атаку. В оперативное подчинение корпуса переходит 131-я стрелковая дивизия. Наступление будет поддерживать дивизион гвардейских минометов. Мне комкор приказывает для усиления 32-й бригады передать ей стрелковую роту.
Чтобы совсем не ослаблять мотострелково-пулеметный батальон, который понес потери, я прошу разрешения для передачи скомплектовать роту из спецподразделений. Подумав, Родин соглашается.
— Что еще? — спрашивает, видя, что я продолжаю стоять.
— У нас так получается: танки вырываются вперед, а пехота отстает. Потом танкам приходится назад отходить. Прикажите бригаде Хорошева после боя занять позиции впереди танков.
Румянцев поддерживает эту просьбу.
— Хорошо. — Родин утвердительно кивает головой…
Вернувшись к себе, я собираю командиров и политработников, знакомлю их с приказом Верховного Главнокомандующего. По лицам вижу, что приказ, хотя он и трудновыполним, отвечает мыслям и чаяниям людей. Отступать всем осточертело, и каждый готов лечь костьми, но не пустить врага дальше. Затем знакомлю собравшихся с боевой задачей и отпускаю. Задерживаю только лейтенанта Симонова.
— Сегодня будешь командовать стрелковой ротой. Состав ее: взвод разведчиков, взвод стрелков и отделение саперов. Быстро собирай и отправляйся в подчинение полковника Хорошева.
— Есть! — говорит Симонов и уходит.
— Напрасно вы его отпустили, — замечает Грудзинский. — Он здесь нужен.
— Ничего, пусть повоюет. Из него выйдет хороший командир.
В назначенное время в небе появляются мощные всплески огня. Это дают залп батареи гвардейских минометов. Величественным гулом наполняется воздух.
Прильнув к биноклю, я жадно смотрю, как, оставляя за собой огненные хвосты, снаряды густо ложатся на передовой противника. Небо в той стороне почернело.
Гремя гусеницами, идут в атаку танки. Их немного: в двух бригадах пять тридцатьчетверок, тринадцать семидесяток и шестидесяток. Т-60 у Румянцева, они еще легче Т-70 и слабее по вооружению — имеют всего пулемет и двадцатимиллиметровую пушку. За танками бежит пехота.
Оглушенный ударом гвардейских минометов, неприятель не оказывает сопротивления. Молчат его пушки и минометы, ведут огонь только редкие пулеметы. Воспользовавшись замешательством, танки быстро достигают передней линии окопов.
Постепенно противник приходит в себя. Основная масса его живой силы и техники, находившаяся в укрытиях или в глубине обороны, от залпов «катюш» не пострадала. И едва наши танки врываются на первую позицию врага, как на них обрушивается сильнейший огонь. Выползают из укрытий несколько фашистских танков, идут в контратаку.
