— Выходит, что Рот — это не полная твоя фамилия? — продолжал я расспросы.
— Не полная, ваше сиятельство, — вздохнул рядовой, — если я вам скажу полную фамилию, то превращусь в существо презираемое.
— Там, откуда я приехал, ко всем людям относятся одинаково, — успокоил я его. — Так как звучит твоя фамилия полностью?
— Ротшильд, ваша светлость, — тихо сказал Франц.
— Нормальная фамилия. Ты еще не знаешь, как будет звучать твоя фамилия во всем мире, — успокоил я его, — я тебя нанимаю к себе на службу и доверяю тебе свои финансы и все хозяйственные дела. И не зови меня светлостью и сиятельством. Называй просто сударь. Кто спросит, отвечай, что фамилия моя Немчин и еду я в Испанию.
Вот попался мне парень. Может однофамилец, а, может, и родоначальник знаменитой фамилии Ротшильдов. Вот вам большевистский лозунг в действии: кто был никем, тот станет всем. Шильдой обычно называют табличку, которую прикрепляют к станкам, к папкам, к портфелям и на которой пишут что-то либо возвышенное, либо пояснительное. Получается, что шильда везде ко двору и везде она нужна. А сейчас нужно проверить моего слугу в деле.
Задумал я нанести визит к моим обидчикам и потребовать возмещения всех нанесенных мне моральных и материальных убытков. Вместе с Францем мы организовали пост наблюдения на опушке леса. Примерно где-то часов девять утра из мызы выехала повозка в сопровождении одного всадника. К повозке были привязаны две оседланные лошади. Похоже, что я зацепил двух разбойников, да так, что им трудно ехать на лошади. Может быть, раны и не сильно опасные, но в антисанитарных условиях и без надлежащего медицинского ухода они могут стать и причиной смерти. У меня есть с собой запас антибиотиков на всякий случай. Тогда об антибиотиках еще ничего не знали. Все лечение состояло в промывании раны, прикладывании к ним различных трав, настоев, а то и просто засыпании порохом или прижиганием раскаленным металлом, а потом наложением повязок. Часто в боях гибло меньше людей, чем потом умирало от ран.
Мы еще понаблюдали за мызой пару часов и поехали к дому совершенно открыто. Франц сидел за моей спиной с дубиной в руках. Одежда его была в таком состоянии, что его смело можно было назвать просто оборванцем, каких много шаталось по дорогам того времени.
Подъехав к мызе, которую можно было назвать и хутором, и заимкой, и отдельно стоящим домом, я привязал лошадь к высокому забору и мы прямо с лошади перемахнули через него. Я с обнаженной шпагой шел впереди, сзади с дубиной шел Франц. Без стука я открыл дверь и вошел в большую комнату, где я был вчера.
— Хозяин, твою мать, — громко закричал я, — выходи, иначе я сожгу твою богадельню.
Испуганный хозяин в переднике вышел из подсобного помещения и, увидев меня, повалился на колени:
— Сударь, не губите нас, — запричитал он, — мы люди подневольные и делали то, что нам прикажут. Марта, иди, кланяйся нашему благодетелю.
На лице Марты я не видел никакого раскаяния. Что-то мне кажется, что главным идеологом этого разбойничьего вертепа была она.
— Вот так, хозяин, — сказал я, — ты должен возместить мне стоимость испорченной одежды и выплатить штраф за вероломное нападение в твой харчевне.
— Что вы, ваша светлость, откуда у нас деньги, — скороговоркой зачастил хозяин, — у нас все натуральное, что и получим, то сразу отдаем в виде налогов в магистрат…
— Не слушайте его, сударь, — прошептал мне на ухо Франц, — сейчас мы немного подумаем и найдем, где он прячет все ценности.
Франц походил по большой комнате, затем зашел в комнату поменьше, побыл там минут пять, вышел и сказал мне:
— Сударь, давайте запрем хозяина с девкой в чулане, а то они, чего доброго, нас сами запрут в ловушке.
Мы закрыли хозяина с Мартой в подсобке, придвинув к дверям самый большой стол. Если будут колотиться, то мы услышим.
В маленькой комнате Франц показал мне следы того, что стол там отодвигали часто и не совсем точно поставили на место, о чем свидетельствовали полоски чистого пола с одной стороны ножек.
Отодвинув стол, мы увидели люк в подпол. В сухом помещении была развешена женская и мужская одежда различных фасонов. На полках лежали какие-то бумаги, в двух ларцах были сложены деньги и драгоценности.
— Сударь, да с таким богатством можно начинать любое дело, — сказал Франц.
— А ты не думаешь, что мы, забрав награбленное, становимся такими же грабителями, как и те, кто это награбил, — спросил я.
— Что вы, сударь, — рассудительно отвечал Ротшильд, — это трофеи войны зла с добром, для нас это становится трофеем войны добра со злом. Вроде бы все то же самое, но это мы отняли у грабителей. Мы не знаем, чье это, поэтому со спокойной совестью можем пустить это ценности на добрые дела.
— На какие же добрые дела ты предлагаешь пустить эти деньги? — спросил я.
— Да на то, например, чтобы мы с вами были сыты, а чем больше будет сытых и одетых людей, тем меньше будет голодных и раздетых, — ответил Франц.
— Ладно, философ, собери все ценности в мешок и подбери себе одежду по вкусу, — сказал я.
