— К сожалению, моя дорогая, — сказал я, целуя ее нежные пальчики, — нравы изменились совершенно. Современные женщины свободны и раскрепощены. Они оголили свои груди и животы, носят обтягивающие юбки. Они короткие до такой степени, что из-под них выглядывают трусики. Они курят, пьют вино и крепкие напитки, говорят грубые слова, пляшут трясущиеся танцы, плачут от песен трубадуров, но часть женщин старается соответствовать понятию, что женщина должна быть женственной. Время рыцарей, турниров, шпаг и дуэлей кануло в прошлое. Мужчины дерутся в подворотнях или в ресторанах по пьяному делу, нанимают убийц для сведения счетов, пишут доносы и с помощью современной техники говорят гадости, о которых знает весь мир.
— Неужели так плохо в твоем мире? — огорчилась Елизавета.
— Мы уже привыкли к этому миру, и попадание в другой мир может освободить от внутренних тормозов все наши внутренние инстинкты. Мы предстаем перед людьми такими, какими они не хотели бы быть сами и чтобы их дети не были такими. Некоторые люди возрождают и сохраняют наши культурные традиции, но таких людей становится все меньше и меньше. Я не знаю, как ты меня представишь в моем мире, лучше представь, что я все еще в твоем мире, — сказал я.
— Владимир, мы с тобой еще встретимся когда-нибудь? — спросила с робкой надеждой Елизавета.
— Не знаю, но никогда не говори никогда. Если меня занесет к вам ветер моих странствий, то я постараюсь написать тебе записку о том, что был вдалеке и передаю тебе привет, — успокоил я ее.
— Нет, ты должен сразу придти ко мне, потому что я всегда буду ждать тебя, и мое сердце будет свободно только для тебя. Даже, если я буду очень старая, все равно приди ко мне, чтобы я ушла спокойно в иной мир, — в голосе женщины слышалась мольба.
— Я приду к тебе, — прошептал я.
Мы наслаждались каждым днем пребывания вместе. Я не мог остаться с ней, потому что, в конце концов, душа современного человека не вынесла бы медленного прозябания в тиши средневековых месяцев. Даже современные западники стараются вырваться в Россию, чтобы посидеть в компании, напиться, покричать вволю, выгнать из себя оскомину цивилизации, чтобы потом вернуться в свой мир и быть чопорным и солидным западником, строго соблюдающим созданный дубиной добропорядочный образ жизни.
— Ты когда уйдешь? — спросила меня Елизавета, лежа на моей груди и перебирая волосинки моих усов.
— Скоро и я сделаю так, чтобы мое пребывание здесь казалось сном, — сказал я, обнимая ее, — закрывай глаза и спи. Пусть тебе снится наша гонка в лесу и домик, который соединил нас с тобой навсегда.
Она улыбнулась и закрыла глаза.
С первыми петухами я встал. Оделся в свою обычную одежду, проверил документы, деньги, вышел на улицу, выбросил в кусты крапивы оставшийся без патронов пистолет, все другие современные железки и крутанул перстень на три с половиной оборота вправо.
Заскрипели ворота. Мой старый знакомец верхом выгонял своих лошадей в загон у усадьбы.
— Привет, закончились ваши игры? — спросил он меня.
— Закончились. Оказия не случится до города? — поинтересовался я у него.
— Я сегодня еду в город, подкину по пути. А где ваша лошадь? — спросил он.
— Убежала, — сказал я, — если прибежит, то считайте ее снова своей.
— Спасибо. Тут на днях вы нам привиделись. Стояли мы с милицией, с соседнего хутора мой одноклассник в милиции работает, и тут появляетесь вы, весь в крови, со шпагой в одной руке и с пистолетом в другой. Пока Пашка свой пистолет доставал, вы и исчезли. Да и выпили-то мы по чуть-чуть, на работе ведь все. Покарзилось, — сказал хозяин хутора.
— Покарзилось, а кто был самым первым хозяином хутора? — спросил я.
— Говорят, какой-то французский граф с русской фамилией, то ли Русин, то ли Росин, — сказал хозяин, — идите в дом, хозяйка молоком с хлебом покормит, — и он погнал дальше лошадей.
Я пошел в дом, откуда доносился звук работающего телевизора и голос Познера: "Вот такие времена".
Конец шестой книги
Из Калининграда в Москву я летел самолетом.
— У вас есть разрешение на холодное оружие? — грозно спросили меня на досмотре в аэропорту, указывая на видавшую виды бретту.
— Что вы? — деланно удивился я. — Это же сувенирная продукция, как фантастические мечи или самурайские принадлежности. Ими даже хлеб нарезать нельзя.
— В багаж, — распорядился проверяющий. В багаж так в багаж.
На взлете я увидел ферму, где осталась Елизавета, и мысленно помахал ей рукой.
Когда стали разносить кофе и чай, самолет стало потряхивать. Турбулентность. Это уже стало авиационной приметой.
