— Говорят, онежский? — спросил Шибанов.
Онежский, — подтвердил Козыревский.
— Гордец. — В голосе Шибанова Козыревский уловил уважение к Худяку, и ему не понравилось, что о Худяке можно говорить без той издевки, которую он позволял себе в общении с Худяком и к которой (после отстранения Атласова) привык, считая, в конце концов, что именно так и надо с ним говорить. Он хотел оборвать Шибанова, но, тут же вспомнив, что нм предстоит, удержал себя.
В Нижний острог въехали под выстрел медной пушки на сторожевой башне.
Петр Чириков первым был у нарты Миронова-Липина. Лицо его сияло неподдельной радостью. Он суетливо хотел поддержать под руку приказчика, тот отмахнулся:
— Не красна девица… Сам.
Миронов-Липин искал глазами Атласова: его не было среди встречающих.
— Хворый он, — догадливо подсказал Чириков.
— А Ярыгин?
— Будет… Ясаком занят.
— Оторви.
Чириков нерешительно посмотрел в сторону ясачной избы.
— Федор! — что есть мочи гаркнул Миронов-Липин и выругался. И когда Федор Ярыгин, щурясь, появился из ясачной избы, Миронов-Липин укорил: — Кто так встречает гостей?
— Мармон! — в свою очередь крикнул Ярыгин. — Где Мармон? Мармон! Что ты за морда такая! Тебе что приказано?
— Встречать.
— Так встречай, харя твоя поганая!
— А ты не ори! Здесь кто сегодня главный? Миронов-Липин, приказчик, а ты орешь, будто… того… приказчик!
Такого Ярыгин не ожидал. Может, и его самого… Он бросил взгляд на ворота: они были закрыты. Казак от пушки не отходил. Вдруг к Мармону приблизился Шибанов.
— Тебе чего? — отступая на шаг, спросил злобно Мармон. — Тебя звали?
Шибанов молча ударил Мармона в лицо. Мармон, поскользнувшись, не удержался и упал. Казаки с явным удовольствием скрутили ему руки.
— Оставьте его… — потребовал Миронов-Липин.
Казаки, отряхнувшись от снега, нехотя отошли.
Мармон, кланяясь Миронову-Липину и стараясь не глядеть на Ярыгина, нахлобучил треух.
«Предан, — отметил про себя Миронов-Липин. — Но против Ярыгина? Завтра выпороть. А так — пригодится».
— Худяк там жив? — перво-наперво спросил Атласов Ярыгина, который, понуждаемый Мироновым-Липиным, пришел звать его к приказчику хоть показаться. («Пошто морду воротит Волотька. Скажи, обид нету на него».) — А то Мармон привозил — болен он грудью, мается.
— Да какой там… Отмаялся. — И, вздохнув, перекрестился.
— Схоронили давно?
— И семи дней не минуло.
— Отпевали?
— Волки его от поют.
— Темнишь, Федор.
— А ты что, не знаешь? Он же встретился Миронову… Окочурился, когда в Нижний гнал.
— Зачем?
— У него и спроси, коль рот раскроет. На упряжке Семена Ломаева гнал.
— На своей, значит… Зазря не сорвался бы. Видать, погнало его такое, что пуще живота. А?
Ярыгин уклончиво пожал плечами, явно не желая уточнять, зачем же в самом деле Худяк замертво лег на пути Миронова-Липина.
— Может, чуял конец и хотел исповедаться? — задал вопрос Атласов, и сам, довольный догадкою, убеждая Ярыгина в правильности догадки, ответил уверенно: — Боле не к кому колена преклонить.
Степанида, когда Ярыгин простился, тихо подошла к Атласову, который сидел на лавке, взъерошенный после разговора, и по-матерински коснулась ладонью волос своего бедового муженька.
— Уходить надо, Володюшка.
— Некуда, Стеша… Эх, Петруха, не дотянул… Ивашку Козыревского видала?
— Гоголем ходит.
— Ну пущай… покамест.
— Анциферов, так тот едва ль не кланяется.
— Ой ли?
— Вот те крест…
— На приказ, может, кликнут? — оживился Атласов и вскочил с лавки, расправляя рубаху по поясу и выпячивая грудь. — Но в Верхний не вернусь. Здесь, в Нижнем, приказ учиню. Казакам поначалу жалованье выдам. Мои амбары на Тигиль-реке еще не разнюхали. Руки коротки. Недовольных на островы ушлю. Я заговоренный… (Он вдруг замер на месте: ноги широко расставлены, взгляд далекий, руки сцеплены за спиной. Степанида в такие мгновения деревенела, боясь спугнуть Атласова не то что шумом, а и дыханием своим.) Сына хочу увидеть. Как он там, в Якутске?
— Да уж бог убережет, — жалобно вздохнула Степанида, и на ее глазах навернулись слезы.
— Крепкий казак, — он горделиво посмотрел на Степаниду.
— Есть в кого, — улыбнулась она, вытирая незваные слезы.
— А ты, мать, еще того, орех. — Он вкрадчиво, как бывало в молодости, приблизился к ней, и она как будто впервые ощутила дымный запах его волос, и в ней проснулось то чувство, которое напомнило о давно-давнишних днях, и она засмущалась, покраснев.
Миронов-Липин не хотел покидать Нижний, не повидав Атласова: Ярыгин, правда неуверенно-нехотя, проговорился, что опальный приказчик в последнее время упомянул о морских островах, что-де кается, что Петров наказ забыл. (А ведь и его, Миронова-Липина, в Якутске спросят про эти самые морские острова. Втайне он надеялся, что Атласов не сдержится, укорит ими, а он не подкачает, вытянет по словечку, Атласов и опомниться не успеет.) Ему, кроме того, хотелось помирить Атласова с Чириковым: оставлять в остроге двух враждующих приказных он боялся.
— Не скучаешь, Осип? — спросил с порога Атласов.
— Да где уж там скучать, — со вздохом ответил Миронов-Липин. — Все дела, да государевы. Это ты на печи.
