— Что стоишь, как дурак? — Вилик хлопнул дверцей и уехал, а Арма все стоял у окна со смутным чувством страха. Как же он до сих пор не замечал, что Вилик похож на змею?.. Но почему, почему он должен быть похожим на змею?.. Арма стал перебирать в памяти односельчан, старался в подробностях припомнить лицо каждого, и — о ужас! — одно за другим возникали сходства: Ерем был похож на крысу, заведующий фермой Паркев — на волка, дядя Хачатур — на быка, пастух Мело — на орла, Сарибек — на лису... Сходство было очевидным, Арма беспокойно ворочался в постели — ну и глупость! — но появился Сейран, похожий на зайца, и невестка Амбарцума, похожая на курицу... Ну и сыграла с ними шутку природа! Слышал он или читал, будто бы природа создавала каждый человечий род по образу и подобию какого-нибудь животного, наделяя его внешним сходством с этим животным и его повадками. И получался он добрый или злой, сильный или слабый... Но ведь в селе живут армяне, один род. Пусть уж все напоминали бы одного зверя, одну птицу — либо волка, либо лису, либо орла... Он злился на Вилика за то, что тот всполошил в нем эти темные мысли, вертелся на кровати и пробовал установить, какой же зверь, какая же птица для их гор характернее всего, по чьему образу и подобию должны были быть сотворены его деды-прадеды. И вроде бы нашел: все, как пастух Мело, должны напоминать орла. Только орла!
— ...Ты, Арма, молод, дел этого негодяя не помнишь, — Ерем, с удовольствием подставив бок солнцу, смотрел на тонущее село и поносил своего соседа. — Все что худо лежит, тянул. Помнишь, в войну?.. Да нет, ты не помнишь, мал был. Ты какого года, Арма?
Отец Арма вернулся с войны весь израненный и принялся за прежнюю работу — он был учителем физики. Но Арма и сорока дней не исполнилось, когда отец вдруг умер.
— Ты ведь Варосу моему ровесник?
Арма потер кулаком лоб и вдруг представил в ущелье город Давида Сасунского — согнал пастух Давид с гор диких зверей, смешал со своим стадом, пригнал к крепостным стенам и с железной палицей в руках встал возле железных ворот. Жмутся бараны к стенам, сдавленно блеют, ловят ртом воздух. Ощетинились готовые к прыжку волки. Лисы притворились спящими и мертвыми. Съежились зайцы, дрожат всем тельцем. Отвернулись друг от друга быки-хлебовозы, и перекошен взгляд их удлиненных глаз. Под стеной подняла голову змея, и завороженная ею птаха медленно движется к ее открытой пасти... Замерли валы животных, утих шум, звери друг друга уже загрызли глазами и сожрали... И загремел голос пастуха Давида — эге-е-ей!.. — разорвав и валы животных, и наступившую тишину. И обрел еще большую высоту парящий над городом и ущельем орел. И тень его пала на разорванные валы животных...
— У-у-у-у-у!..
Завыл пес, сидящий на замшелой крыше хлева. Хвост поджал, морду вытянул в сторону потока и хрипло завыл:
— У-у-у!.. А поток, ринувшийся с гор, подступал все ближе и ближе.
Затонул узенький мост, связывавший село с левым склоном, был залит водой луг, остались под водой нижние участки и заборы, в стены домов бились грязные волны, вода тяжело и глухо вздыхала, поднимаясь все выше и выше. Со склона с грохотом летели камни. А из разных закутков всплывали яркие тряпки, облысевшие веники, гнилая солома, пестрые половики, гнутые трехи[1], набитые соломой и скользящие, как лодочки. Прихватив охапку травы, сорвался сверху сухой куст шиповника, он покачивался, дергался, поклевывал сухими ветками волны. Его на месте удерживала земля, уцепившаяся за охапку травы.
— Глянь-ка, до вечера дом Сарибека зальет, — Ерем потер острый подбородок. — Пошлю ему письмо, мол, приезжай, поплаваешь... Обдурил он того недотепу из Цахкавана, гнилые бревна втридорога продал. Положил деньги в карман, и поминай как звали. И немалые деньги!
— У-у-у-у-у!..
Ухнул вниз камень. Пес снова завыл, закрыв глаза и подняв вверх морду.
«Устал ты, Шеро», — пожалел его Арма.
А Шеро, вытянув вверх морду, сидел на замшелой крыше хлева и вдыхал овечий запах. В глазах его, подобно верблюдам, покачивались горы, а в ушах звучала пастушья свирель.
А сам пастух Мело, который хорошо играл на свирели, умер прошлой осенью. Пас он сельское стадо, и пес был при нем. Решено уже было переселяться, а он продолжал мирно делать свое дело. Хозяев овец становилось меньше, и стадо соответственно уменьшалось, но Мело с прежним спокойствием гнал овец на луга, и с утра до вечера пела его свирель: утром раздавался ее голос со склона напротив, вечером — с низенькой земляной крыши Мело. Старуха его давно отдала богу душу, сыновья жили в городе. Звали его к себе. «Приезжай, — говорили. А то люди скажут, мы тебя бросили». — «Сами вы брошенные, — по-доброму улыбался Мело. — Пока есть горы и стадо, я не брошенный. А не будет их, помру. Вы обо мне не печальтесь».
