Явившись в тот вечер домой, Лора представляла собой плачевное зрелище, поскольку споткнулась, вывалялась в пыли и так рыдала, что лицо у нее сделалось полосатым, и мама на сей раз проявила участие, хотя не преминула напомнить дочери, что «палки и камни кости ломают, а обзывательства никого не ранят», после чего взялась за короткое платье и надставила его до икр. Впоследствии, когда кто-нибудь разглядывал Лору, она немного приседала – и проходила проверку.
Была в деревне девочка по имени Этель Паркер, превратившая жизнь Лоры в сплошные мучения. Она предложила Лоре дружбу и стала каждое утро заходить за нею.
– Как это мило со стороны Этель, – говорила Лорина мама. Но как только девочки оказывались вне поля зрения, Этель либо выдавала «подругу» остальной ораве (однажды она сообщила им, что на Лоре красная фланелевая нижняя юбка), либо тащила ее за собой сквозь колючие изгороди и через пашни, якобы срезая путь, либо дергала ее за волосы или выворачивала ей руки, «чтобы проверить ее силу», как она выражалась.
В десять лет Этель сравнялась ростом с большинством четырнадцатилетних девочек и была гораздо сильнее их.
– Наша Эт крепкая, как молодой бычок, – с гордостью говорил ее отец. Это была светловолосая девочка с круглым, пухленьким лицом и зеленоватыми глазами, формой и цветом напоминавшими крыжовник. На холодную погоду у нее имелся алый плащ, пережиток давней моды, и в нем она, вероятно, выглядела как великолепный образчик деревенского ребенка.
Одним из ее излюбленных развлечений была игра в гляделки.
– Ну-ка, посмотрим, сможешь ли ты меня переглядеть, – говорила Этель, и Лора покорно смотрела в эти безжалостные зеленые глаза, пока наконец не опускала взгляд. Наказанием за это служил щипок.
Взрослея, она уже реже применяла физическое насилие, хотя по-прежнему под предлогом игры обращалась с Лорой довольно грубо. Этель была, как выражались в деревне, «скороспелкой», и, когда она подросла, Лорина мать ее невзлюбила и велела Лоре как можно меньше с нею общаться, добавив:
– Но только не обижай ее. В таком месте, как наше, нельзя позволять себе оскорблять окружающих.
Затем Этель поступила в услужение, а год или два спустя Лора также покинула родной дом, думая, что больше не увидит Этель.
Однако пятнадцать лет спустя Лора, жившая тогда в Борнмуте, как-то, немного выбившись из привычной суеты, прогуливалась по Уэст-Клиффу и вдруг увидала идущую навстречу крупную молодую блондинку в хорошо сшитом костюме, с маленьким песиком под мышкой и пачкой квитанций в руке. Это была Этель, к той поре дослужившаяся до кухарки-экономки; она вышла из дома, чтобы оплатить домашние счета и выгулять хозяйскую собаку.
Этель страшно обрадовалась Лоре, «старой подруге и товарищу по детским играм». Какие чудесные времена они знавали и в какие передряги попадали вместе! Ах! Нет ничего лучше золотых деньков детства и старых друзей. Ведь Лора тоже так считает?
Этель преисполнилась энтузиазма и явно позабыла обо всех шероховатостях их былого общения, так что Лора почти дала себя убедить, что они действительно дружили, и уже собиралась пригласить старинную приятельницу на чай, но тут песик начал вертеться у Этель под мышкой, и та ущипнула его за шею, чтобы он успокоился. Лора еще помнила эти щипки, от которых глаза вылезали из орбит, и поняла, что за элегантной одеждой и улучшившимися манерами скрывается прежняя Этель Паркер. Тогда Лора видела ее в последний раз; правда, впоследствии она узнала, что Этель вышла замуж за бывшего дворецкого и открыла пансион. Остается лишь надеяться, что все ее постояльцы обладали твердым характером, ибо легко было представить, как малодушные трепещут под взглядом этих зеленых, как крыжовник, глаз, если осмеливаются обратиться к хозяйке с какой-либо просьбой.
Впрочем, не все девочки были такими. Многие, за исключением тех случаев, когда они соприкасались с Этель и ей подобными, проявляли дружелюбие, и вскоре Лора обнаружила, что ее особая жизненная миссия – выслушивать чужие откровения.
– Ты такая тихоня, – говорили ей, – я знаю, ты никому ничего не расскажешь.
А в конце замечали:
– Как славно поболтали!
Хотя болтали только они, Лорино же участие в разговоре ограничивалось краткими «да», «нет» и другими сочувственными односложными восклицаниями.
