(«О, упрямая башка, зачем ты лжешь? Почему ты считаешь себя обязанной лгать мне? Почему мы оба считаем себя обязанными… Лги же до конца! Скажи, что ты его любишь!»)
— Можно мне вам звонить?
— Нет, — сказал он, — не надо. Я наверняка буду очень занят. Я еще толком не знаю, что буду делать. Лучше я сам вам позвоню.
— Когда?
— Скоро.
— Нам не следовало бы терять связь.
— Об этом не может быть и речи, — сказал он. — Я позвоню вам на этих днях, и мы постараемся позавтракать вместе.
— Да. Надо. Я попытаюсь…
— Мы скоро увидимся, — сказал Марк.
Зазвонил телефон на столе у Полетты.
— Подойдите, — сказал Марк.
— Если попросят вас, что мне ответить?
— Меня наверняка не попросят, — сказал Марк.
Он подождал, пока она сняла трубку, потом поискал сигарету, но пачка была пуста. Он с минуту растерянно смотрел на нее. Перед ним пронеслась вся его жизнь. Он мысленно задержался на том времени, когда ради Женера проводил бессонные ночи за письменным столом, подчас отказывая себе в сигарете, чтобы не терять ясности мысли, злоупотребляя курением: он считал, что должен беречь себя как «ценного работника». Теперь, как никогда, он понимал всю смехотворность этого понятия. Его называли «редкой птицей», и это казалось ему достаточным доказательством признания его ценности. Но он был одинок. Он всегда был одинок. Он вошел в этот банк как чужеродное тело в живой организм, он был подобен занозе под кожей, маленькой занозе, которая уже перестала быть деревом и никогда не станет плотью. Что он мысленно видел теперь, так это свое огромное одиночество — изначальное одиночество. Он вышел из кабинета.
— Добрый вечер, господин Этьен, — сказал ему служитель.
— Добрый вечер, Лоран, — сказал Марк, пожимая ему руку.
— До завтра?
— Нет. Я не приду завтра.
— Я знаю, — сказал Лоран.
— Уже?
— Весь банк знает, что состряпали против вас эти сволочи из административного совета.
— Я полагаю, вы не должны в таких выражениях говорить о совете, — сказал Марк.
— Плевать мне на это! Вы знаете, что можете рассчитывать на меня. Если я могу что-нибудь сделать для вас, скажите.
— Хорошо, — сказал Марк. — Дайте мне сигарету.
— Вы мировой парень, — сказал Лоран с грустной улыбкой. — Вы держитесь просто сногсшибательно.
— Лоран, — сказал Марк, — бывают обстоятельства, при которых только и можно держаться сногсшибательно. Поразмыслите над этим. Мне кажется, теперь все склонны находить мое поведение сногсшибательным. Это легче всего. До свидания, как-нибудь на днях увидимся.
— Желаю удачи, — сказал Лоран, крепко пожимая ему руку.
Марк направился к выходу. Он раздумывал, зайти ли ему к Ле Руа, когда тот вышел из своего кабинета с листком бумаги в руке.
— Я шел к тебе, — сказал Ле Руа. — Прочти это.
— Что это такое?
— Мое заявление об уходе.
Это были примерно тридцать строк, набросанных его неразборчивым почерком, еще более неразборчивым, чем обычно.
— Это прекрасное заявление, — сказал Марк. — Ты пишешь именно то, что я ожидал. Мне бы очень хотелось его сохранить, но я слишком боюсь, что его кто-нибудь прочтет.
— Почему? Я написал его не из дружеских чувств к тебе. Пойми меня правильно, Марк, это не жест солидарности или что-нибудь в этом роде. Мною движет возмущение и отвращение. Я действительно хочу его подать.
— Я знаю, — сказал Марк. — Очень жаль.
Он разорвал заявление в клочки и сунул его в карман.
— Я могу написать его сызнова, ты же понимаешь. Я помню каждое слово.
— Да, — сказал Марк. — Но я прошу тебя не делать этого.
— А ты уверен, что никогда не пожалеешь о том, что помешал мне это сделать?
— Никогда. Никогда я об этом не пожалею.
— Прекрасно, Марк. Ты настоящий друг.
— Ты тоже настоящий друг, — сказал Марк, — а я нуждаюсь во всех моих друзьях.
— Ты знаешь, что можешь рассчитывать на меня. Я сделаю все, что ты попросишь.
— Я не это имел в виду, — сказал Марк.
— Я провожу тебя. Можно мне тебя проводить?
— Да, — сказал Марк. — Постараемся выйти с достоинством.
Они спустились по парадной лестнице.
— Я, кажется, говорил тебе о неком Флежье? — спросил Ле Руа. — Это была утка. Никакого Флежье не существует. Они нарочно пустили этот слух, чтобы… Многие зарятся на твое место, но хочешь, я скажу тебе кто…
— Нет.
— Ты был бы очень удивлен.
— Нет, не думаю, — сказал Марк.
На нижней площадке лестницы болтало с десяток служителей, среди которых Марк узнал Шава. («Внимание. Теперь внимание. Пожалуй, это самый трудный момент. Только постарайся быть естественным».) Раздались аплодисменты; двое или трое крикнули: «Да здравствует Этьен!» Марк улыбался. («А ты и не ожидал этого. Ты не ожидал, что они даже будут выкрикивать твое имя».) Люди, сидевшие в холле, обертывались на шум. Марк робко поднял руку, как, ему казалось, он должен был сделать, как сделал бы на его месте каждый, кто видел в кино какого-нибудь деятеля, выходящего из самолета с этим заимствованным и слегка смущенным жестом. («Все это наивно и немножко глупо, — подумал Марк. — В духе папы».)
