Утром, зайдя на кухню, я вижу, что тети уже носятся между плитой и холодильником, как молекулы из научного фильма. „Нужна твоя помощь, — говорит тетя Белла. — Мы ищем мои беруши, боюсь, он их съел“. Мой сон мгновенно улетучивается. „Ну он довольно развитый ребенок“, — говорю я неуверенно, — и давно уже прошел оральную стадию». «Прошел-то он прошел, а ума не набрался», — вздыхает Лея. Да, беруши тети Беллы и в самом деле похожи на две хорошенькие конфетки нежно-розового цвета. Как ты думаешь, — спрашивает она, — ехать с ним в больницу или подождать?
В больницу! Ну и дела. Там немедленно встанет вопрос, кем мы приходимся мальчику, а спустя секунду в дверях возникнет социальный работник, если не полиция.
— В любом случае не болтай с ним сейчас об этом, — говорит Белла. Не стоит заострять внимание, чтобы он потом родителям не рассказал. «Чтобы тебя не посадили». — доброжелательно поясняет Лея.
— То есть как не заострять? — говорю я. — А если беруши сделаны из ядовитой резины? А что, если они начнут растворяться у него в животе?
— Ну не факт, что он их ел, — говорит тетя Лея. — Я его спрашивала, отвечает: не видел. И потом, даже если он их съел, то скорее всего он их выкакает. Ты в его возрасте проглотила батарейку и мы с Беллочкой и нашим аспирантом Моней Млиевским три дня искали ее в твоих какашках.
Мы на цыпочках выходим в гостиную. Мальчик смотрит мультики. Сидит на ковре в своей пижамке и слабо недоверчиво улыбается глядя в экран. Кстати, это не вредно, что он смотрит телевизор два часа подряд? Наверное, очень вредно. Я представляю, как Чудновский говорит мне с укором: «Я слежу за тем, чтобы ребенок не проводил ни минуты у телевизора».
«Постойте, — говорю я тетям, вернувшись на кухню. Давайте по порядку. Попробуем восстановить картину. Вы все проснулись в шесть утра и играли. Во что?» «Мы играли в давление, — отвечает тетя Белла. — Я измеряла себе давление, а он тоже захотел. У него чуть понижено, кстати. (Маша, я должен вас попросить, не запугивайте моего ребенка болезнями!) Потом он потребовал, чтобы я сделала ему чай, такой как у тебя. (Маша, это правда, что вы кормили ребенка заваркой? Вы пытались сделать из него чифирного наркомана?) Потом я дала ему полистать твои книги по фотографии». (Маша, это у вас он насмотрелся на фотографии обнаженных женщин?)
«А пошли вы, дорогой Дима», — мысленно отвечаю я строгому Чудновскому. Я бы на ваш месте не уезжала на целый год, оставив ребенка авантюрной бабушке. Нет не будем ссорится. К тому же, пока что у нас все потрясающе, все просто зашибись. Вы допустим — мой муж-полярник, бороздите океан в поисках светящихся моллюсков. Вы не смогли приехать к Новому году, но прислали нам подарки. За окном сияющий снежный день. На полу сливочные солнечные квадраты. Мои тети приехали побыть с внуком. Все, как в нормальных семьях.
Кроме «Голодной гусеницы» Виолетта оставила нам диск с детскими песенками для мальчика.
Он, кажется, любит только эту песню. Мы прокручиваем «клоуна» раз пять. Давно уже я не слушала музыку вот так, без наушников. Теперь наши соседи-меломаны, хотят они того или нет, узнают и о наших музыкальных пристрастиях. Помимо легкого злорадства, я ощущаю еще какое-то странное чувство, словно мне выдали некий дополнительный документ, который делает мое существование более законным.
Мы слушаем песню в шестой раз. И в седьмой.
— Смотри, дотянешь до того, что магазин закроется! — говорит Белла.
И в самом деле, скоро полдень, нужно успеть запастись продуктами. Я выхожу из дома.
…«Мы с вами в ненастье!» — гласит плакат у входа в супермаркет. Написали бы еще «в годину тяжких испытаний». Ночью прогноз пророчит плюс три градуса — жесточайший мороз, что и говорить! Внутри, поближе к кассам выставили несколько новых стендов. Один — с зимними шапками и шарфами, другой — с грелками и фонарями на батарейках и еще два, логику появления которых трудно постичь: с детскими диадемами и с хлопковыми трусами гигантских размеров. Все трусы белые, с меленьким незатейливым рисунком под деревенский ситчик. Еще одно необъяснимое новшество: горы свежайших цветов у самых касс. Некоторых кассиров сейчас заменяют подсобные рабочие, которых повысили в должности из-за аврала. Они стучат по клавишам непривычными грубыми пальцами. Один из них — пожилой дядька неумело закутанный в шарф, время от времени поднимает голову, смеется и кричит (никому — куда-то в пространство, как кричат попугаи, со смесью сарказма и апокалепсического клекота), кричит: «Снег! Снег!»
Это будут особенные дни, — вдруг понимаю я, чувствуя, как внутри разливается счастье — Сейчас начнутся чудесные метели для нежнейших людей, истинных самураев, скандирующих древние стихи, и покупающих хлопковые трусы и цветы!
