Рядом со мной сидит Нина Петровна, уставившись в маленький телевизор: смотрит одно из тех шоу, где чужие проблемы в гротескном свете выносятся на потеху зрителю. По ту сторону экрана мать-алкоголичка, лишённая родительских прав над тремя малолетними детьми, рассказывает свою историю. Нина Петровна охает иногда и прикрывает рот ладонью, если там, в зале, начинают шуметь или если героиня плачет, а когда передача заканчивается, выключает телевизор и поворачивается ко мне. Она невидящим взглядом глядит перед собой, словно готовится сказать о чём-то, поджимает сухие губы, хмурится. И её мимика, короткие движения рук и головы заставляют меня напрячься.
– Как же ж теперь тем деткам без матери, – вздыхает она, – ты, Данила, тоже без матери у меня. Бабка да сестра – не то это вовсе. Ты и материнской любви не знаешь, обижаешься на мою Марину, может. А я-то знаю, что она всё равно тебя любит. Сказать, почём знаю?
Я гляжу на старуху неотрывно и с ужасом понимаю, что происходит. И в какой роли я выступаю сейчас? Священника? Или молчаливой домашней скотины, с которой можно поделится тревогами без страха осуждения? В любом случае, к исповеди я не готов – я вовсе не то невинное безгрешное дитя, каким она меня видит! Напротив, она в моих глазах – ребёнок. Я сам нуждаюсь в исповеди! А выслушивать чужую слезливую историю всегда так страшно – каждый раз боюсь, что не испытаю сочувствия. Теперь вот – особенно. Но Нина Петровна меня, конечно же, не слышит. Она глядит так, словно ждёт ответа. Я же не знаю, что предпочесть: сохранить молчание или же снова пустить вход единственную свою защиту – слёзы, но вместо этого мысленно произношу:
– Все мы здесь живём так, будто чужие друг другу, – повторяет она тихо, – но Марину я знаю всю её жизнь. Веришь ли, она раньше совсем другая была. А сейчас, прости Господи, как не живая. Помню, как они с Кириллом только встретились: оба молодые, надеялись на что-то. Яной она до свадьбы ещё забеременела, так этот гад ей такого наобещал: буду, говорит, работать, будут деньги, давай, говорит, поженимся. А я ему сразу не верила… Он работать нигде не хотел – всё ему «мало платят», видите ли. А как Яна родилась, только я с ней и сидела, пока моя Марина на две работы бегала. Она деньги в семью несла, а он их по углам растаскивал, на свои глупые идеи выпрашивал, проигрывался даже, брату занимал.
На моих глазах моя девочка изменилась. На Яну у неё времени становилось всё меньше, сил тоже меньше, терпения, видимо, тоже. Она домой приходила всё позднее, перестала говорить с нами. А потом с твоим отцом у них крупный скандал был: так кричали, Яна так плакала, да и Марина моя. В конце концов пообещала уйти из дома, если и дальше всё так будет. И ушла.
– Да… Ладно, что этого подонка, ладно, что меня! Но Яну бросила? Я и не поверила сначала. А она на год пропала, и ни слуху, ни духу, – Нина Петровна дрожащими руками цепляется за свои колени и часто моргает, смотрит на меня, как будто я могу поддержать словом, – она вернулась зимой, вся грязная, замёрзшая. Стоит на пороге, и Яночка тут же в прихожую выбегает. Смотрит на мать и спрашивает у меня: «Баба Нина, а кто эта тётя?» – так сильно Марина изменилась, так худо была одета.
Я замечаю, как пара слезинок стекает по обвисшей щеке, и мне на миг думается, что это не просто морщины на усталом лице, а борозды, русла слёзных рек, чьи бурные потоки проложили себе путь за многие годы материнства и бедности.
– Она ничего мне не объяснила. Когда я переодевала её, отмывала, расчёсывала её спутанные волосы, я видела синяки на её теле. Повсюду. Я глажу её по голове, плачу, прижимаю к себе и спрашиваю, кто и что с ней сделал. А она молчит. И лицо такое равнодушное… Кирилл ей пытался скандал устроить, ох и громко он верещал, но она ему даже и не ответила.
– Так и не скажешь, что ей до Яны было дело. Но той же ночью я проснулась от какого-то шороха, открываю глаза – Марина сидит на полу, в темноте, рядом с Яной. Яна спит себе, а Мариночка по волосам её гладит, шепчет что-то тихо-тихо и плачет. Я не стала тогда мешать ей, и она до утра просидела у постели дочки. Я подумала, что, ну всё, значит: успокоилась она, в себя пришла, и мне всё расскажет. Как бы не так. До сих пор не знаю, что тогда случилось.
