– Не дави на меня, – говорю я. Между прыжком со скалы и весельем есть большая разница. Когда прыгаешь вниз, ничего уже не поделать, невозможно ведь зависнуть в воздухе. Но развлекаться и делать что-то новое перед незнакомцами, когда чувствуешь себя неловко, – это требует особой смелости.
– Я и не давлю, – говорит Руфус. – Просто это наши последние часы на планете. Нужно использовать их так, чтобы умереть без сожалений. Но никакого давления.
Без сожалений. Он прав.
Друзья стоят за моей спиной, когда я открываю дверь и захожу в новый для себя мир – и как же я сразу начинаю жалеть, что не проводил в нем каждую свободную минуту. Нас ослепляют вспышки света, мелькающие голубые, желтые и серые огни. Граффити на стенах подписаны Обреченными и их друзьями, иногда это последние следы, оставленные Обреченными на земле, нечто, что делает их бессмертными. Мы все конечны, и не важно, когда придет конец. Ничья жизнь не продлится вечно, но то, что мы после себя оставляем, делает нас живыми для других людей. И вот я смотрю на зал, переполненный людьми, Обреченными и их друзьями – и все они живут.
Моей ладони касается рука, но это не та же самая рука, которая схватила мою меньше часа назад. Это рука с историей. Рука, которую я держал в своей, когда родилась моя крестница, и многие утра и вечера после смерти Кристиана. Путешествие по миру внутри мира с Лидией стало для меня настоящим чудом, и то, что она рядом в этот миг – миг, который нельзя купить ни за какие деньги, – наполняет меня счастьем, несмотря на веские причины чувствовать душевный упадок. Руфус подходит ко мне сбоку и обнимает одной рукой за плечи.
– Танцпол в твоем распоряжении, – говорит он. – И сцена тоже, когда будешь готов.
– Собираюсь с силами, – говорю я. Я просто обязан собраться.
На сцене сейчас подросток на костылях, который поет песню «
Я тратил время и не веселился, потому что волновался о пустяках.
– Песню выбрал?
– Не-а, – говорю я. Мне много чего нравится: «
Меню над баром украшает изображение черепа и двух перекрещенных костей, и, что поразительно, череп улыбается. Надпись гласит: «Последний день для улыбок». Здесь продают только безалкогольные напитки, и это разумно: то, что кто-то из несовершеннолетних должен умереть, вовсе не значит, что им теперь можно продавать алкоголь. Пару лет назад вопрос о том, можно ли покупать алкоголь восемнадцатилетним Обреченным, встал довольно остро и вылился в большую общественную дискуссию. Когда юристы предоставили на суд общественности статистику, показывающую, сколько процентов подростков умирает от алкогольного отравления или вождения в нетрезвом виде, было решено оставить все как прежде, по крайней мере в законе. Все равно, насколько я понимаю, покупка пива и даже крепкого алкоголя – не проблема. Никогда ею не была и никогда не будет.
– Возьмем чего-нибудь выпить? – предлагаю я.
Мы продираемся сквозь толпу, и, пока мы расчищаем себе путь, вокруг нас танцуют незнакомцы. Диджей вызывает к микрофону бородатого парня по имени Дэвид. Дэвид вразвалочку выходит на сцену и объявляет, что будет петь песню «
Мы подходим к бару.
Я не в настроении пить моктейль под названием «Виноградный погост». А тем более «Побег смерти».
Лидия заказывает моктейль «Терминатор» рубиново-красного цвета. Заказ приносят очень быстро. Она делает глоток и морщится, как будто съела пригоршню кислых конфет.
– Хочешь попробовать?
– Нет, спасибо, – отвечаю я.
– Жаль, что туда не капнули чего покрепче, – вздыхает Лидия. – Не хочу быть трезвой, когда тебя потеряю.
Руфус заказывает газировку, и я поступаю так же.
Когда все мы уже держим напитки в руках, я поднимаю свой бокал:
– За то, чтобы мы улыбались, пока еще можем.
Мы чокаемся, и Лидия прикусывает дрожащую губу, а Руфус, как и я, улыбается.
Он разрывает наш тесный кружок и становится так близко ко мне, что его плечо упирается в мое. Из-за громкой музыки и смеха посетителей ему приходится говорить прямо мне в ухо.
