– Боже, – выдохнул он на пороге палаты. – Тебя поезд переехал?
– Похитили, – ответил Чарли. – Меня похитили.
– Кто, ты знаешь?
– Нет.
– Что говорят врачи?
– Я поправлюсь. Убить меня не хотели.
– А выглядит, будто хотели. Боже мой, – пробормотал Патрик и неловко присел на стул у кровати. – Я ведь просил тебя не усердствовать.
– Еще ты просил позвонить.
– Да, я рад, что ты внял просьбе. Слушай, если не считать… ну, сам понимаешь… – длинный взмах руки, охватывающий забинтованное тело Чарли, – ты как? Палата, тебе тут?.. – Пожатие плеча.
– Милтон-Кинс все устроил.
– Хорошо, что Милтон-Кинс хоть чем-то помог. Долго тебя здесь продержат?
– Обещали выписать сегодня.
– Да ладно!
– Врачи говорят, похитители хотели сделать больно, а не искалечить.
– Тебя… – Патрик медленно втянул губы, подыскивая тактичную формулировку, и, не найдя, выпалил: – пытали? Да? Из-за работы?
– Вот я и подумал: может, ты меня подвезешь?
Патрик подвез.
Причем, как ни странно, на наемном универсале без водителя и без кондиционера. За рулем Патрик сидел сам, стекла в машине были опущены. Чарли включил радио, нашел какую-то классику, без слов, расслабленно откинул голову на спинку сиденья и подставил лицо солнцу, пляшущему в кронах деревьев.
– Чего от тебя хотели? – наконец спросил Патрик, когда они катили к мосту Мэдисон-авеню.
– Я толком не понял.
– Тебя что, ни о чем не спрашивали? Мочили тебя и ни о чем?..
– Они хотели знать, что такое Смерть.
– Серьезно?
– Да.
– Глупый вопрос. Чокнутые, что ли?
– Вовсе не глупый.
– Да глупый же.
– Нет.
– Тебе виднее, ты у нас спец.
Поехали молча.
Музыка. Адажио для струнных, Самюэл Барбер. У каждой нации, говорил дирижер, есть свое произведение, которым она чтит память хорошего человека. У нас – вот это. Слушайте.
Чарли слушал. Может, и Патрик тоже; Чарли не знал.
Ветер из окна, запахи шоссе, плотный поток машин, рев грузовиков, солнце над головой.
Наконец Чарли спросил:
– Что такое Смерть?
Патрик забормотал – не зацикливайся, не думай, сейчас уже не важно…
Однако Чарли перебил и повторил:
– Что такое Смерть? Вопрос старый, как мир; наверное, первый в мире вопрос. Мертвые не могут рассказать, у них нет речи. Единственная гарантированная нам часть жизни – та, которую мы не в силах описать, проконтролировать и подчинить. Смерть приходит, а мы… а нам безумно страшно. Так страшно, что мы не смотрим. Так страшно, что мы не понимаем. Думаем, будто знаем, думаем, будто мы готовы, но нет. Подобно человеку, привязанному к железнодорожным путям, мы видим приближение смерти, всю жизнь видим приближение смерти – и не можем дать ей определение, хотя точно знаем, что это за пятно света на нас наступает. Чтобы видеть жизнь, чтобы чествовать жизнь, нужно знать: однажды она закончится, так было не раз, и вновь наступит жизнь, все меняется, перемены есть смерть. До чего глубокие слова, слишком глубокие для понимания, бездонные и страшные, поэтому мы задаем вопрос… пожалуй, самый человеческий вопрос за всю историю человечества. Вопрос, ответить на который может каждый, но никто никогда не ответит.
Патрик обдумал услышанное, держась в центральном ряду дороги. Потом выдал:
– Все равно глупость. Зачем из-за такого превращать тебя в отбивную? Оно того не стоит.
– Я рад, что ты приехал.
– Я и сам рад. Знаешь… может, это было моим предназначением.
– Предназначением?
– Ты веришь в Бога?
– Об этом похитители тоже спрашивали.
– Прости, я…
– Нет, в Бога я не верю.
– Смотри: мир… точнее…
Чарли закрыл глаза, прижал голову к стеклу:
– Пожалуй.
– Похитители… Ты действительно не знаешь, кто они?
Чарли не ответил.
– Это тоже мир. – Патрик закивал собственным мыслям. – Может, для того я и здесь – чтобы все увидеть. Чтобы помочь… тебе. Знаешь, в моем мире влиятельным людям такое сошло бы с рук.
Дорога была длинной и бежала до самого горизонта.
Гостиница на Манхэттене.
Чарли позвонил Эмми, она не ответила.
Он залез в горячую ванну, и по воде поплыли капли-бусинки запекшейся крови.
Позвонил Эмми: нет ответа.
Позвонил в Милтон-Кинс.
Нет ответа.
Чарли похромал в аптеку за обезболивающими. В самой маленькой бутылочке было пятьдесят таблеток, в самой большой – двести.
Он купил пятьдесят.
У прилавка – мать и дочь, спорят.
– Восьмой размер, вот залог успеха, в агентстве хотят восьмой размер, и ты должна…
– Мам, я устала, меня от всего уже тошнит, хватит лепить из меня…
– Хочешь прозябать в нищете? Хочешь быть никем? Господь наделил тебя красивой внешностью, милочка, используй ее. Пей таблетки и…
Чарли поковылял прочь.
Улица.
Шум.
Господи, пожалуйста, пусть умолкнет пусть умолкнет шум…
– …ну зачем толстухи напяливают обтягивающую одежду, смотреть противно…
– Полный отстой.
– Послушай, работает она хорошо, но хиджаб…
– …упали на пять пунктов, однако мы сорвем куш, когда откроют торги в Токио, вот увидите…
