Они помолчали, вспоминая не столь уж давнее прошлое: кровь, пожары, голод, холеру. Бессчетные беды и несчастья…
— Проклятье!.. — пробормотал Ибрагим–хан. Он приподнялся и сел удобнее, скрестив перед собой ноги; под левый локоть сунул шелковую подушку. — Пусть бы бесились, пусть бы делали все, что заблагорассудится, только там, у себя, по ту сторону Аракса!..
— Ну, это едва ли будет… — с сомнением произнес Вагиф… Он не хотел скрывать от хана серьезности создавшегося положения. — Они непременно будут требовать от нас повиновения! Согласишься на их условия — горе, не согласишься — вдвое!
Хан снова сделал несколько суетливых, выдающих душевную муку движений, затянулся кальяном и, касаясь бороды концом мундштука, с надеждой заглянул Вагифу в лицо. Тот улыбнулся:
— Прямой опасности пока нет. Мы действовали правильно, в соответствии с обстановкой. В Тегеране у нас родство, мы расширили переписку с бейлербеем, получаем точные сведения, принимаем соответствующие меры…
Невозмутимость Вагифа в какой–то мере передалась хану; он помолчал немного, подумал и сказал невесело, но спокойно:
— Под влиянием покойного наместника и благодаря огромной силе, которой тот располагал, Фатали–хан долгое время держал себя в узде. Как бы он теперь голову не поднял!..
— Да, сейчас у Фатали–хана дела пойдут несколько иначе.
Вагиф прекрасно сознавал, сколь серьезно создавшееся положение, и все–таки голос его был ровен и бесстрастен.
— Четыре года тому назад в Дербент были призваны русские войска. Но тогда в Табасаране и Казыкумуке шла междоусобица. Теперь же…
— А что теперь?! — прервал его Ибрагим–хан. — Разве тот, кто призвал русские войска четыре года назад, не может сделать того же сейчас?!
— Эта мысль мне тоже пришла в голову, — ответил Вагиф, — но я сомневаюсь, смогут ли русские войска прибыть теперь. Вашей милости известно: прийти–то они тогда пришли, но не задержались, значит была причина. Екатерина заключила мир с турками, и Фатали–хан не может не знать, как это влияет на наши дела.
Долго продолжалась беседа. Наконец решено было принять некоторые меры. Мамедгасан и Мирза Али–мамед должны были отправиться на Аракc, Ибрагим–хан и Вагиф — на Куру: надо было незамедлительно проверить состояние войск, наличие продовольствия и фуража.
Облегченно вздохнув, хан благодарно посмотрел на Вагифа и затянулся — весело забулькала вода в эмалевом кальяне…
Покурив, хан кликнул нукера:
— Прими! — он взглядом указал на кальян.
Нукер осторожно взял кальян, понес к выходу. В дверях показалась Шахниса–ханум.
— А! — шутливо протянула она, — опять ашуг что–то хану нашептывает!
Вагиф поднялся, уступил место ханше. Та села, тяжело отдуваясь.
— Значит, траур решили продлить? — женщина усмехнулась и, сразу вдруг помрачнев, спросила встревоженно: — Ахунд, а как там бейлербей, ничего?
— Если не ввяжется в драку…
Шахниса–ханум тяжело вздохнула, глаза ее наполнились слезами.
— Что будет, то и будет, — сказала она, теребя свой рукав, — на все воля аллаха!
Ибрагим–хан сидел, устремив взгляд в открытое окно, думал о чем–то. Ему видна была западная часть города, мазанки махаллы кочерли, темные кровли, дым, вьющийся над отверстиями в крышах… Женщины сушили кизяк, ребятишки стреляли в цель, несколько парней в коротких штанах состязались в метании палиц…
Направо, возле крепостной башни упражнялись с пушкой бомбардиры — все они были из рода Джаванширов; смотреть на пушкарей было приятно, и лицо хана на секунду просветлело… Выше, за крепостью, вздымались поросшие кустарниками скалы, над ними — хмурое, все в густых облаках небо…
— Ахунд! — сказал хан, отрывая взор от невеселой картины. — Надо обо всем сообщить Ираклию, пусть будет в готовности. Ты напиши ему.
— Письмо уже готово! Я вчера написал. Когда пошлете гонца?
— Немедленно! Время терять нельзя. Утром сразу и отправим! Что там ни говори, а с Фатали–ханом ухо надо держать востро! — И добавил, подумав: — Омар–хану тоже напиши, пусть и он подготовится на всякий случай.
— Будет сделано! — коротко ответил Вагиф. Взглянул хану в лицо, хотел что–то добавить, но промолчал.
«Не стоит пока, сразу все объяснить трудно».
Вагиф сидел перед изукрашенным резьбой зеркалом. Предстояло высушить хну, которую приглашенный на дом цирюльник положил ему на бороду.
— Давай мастер, начинай, — попросил Вагиф, — мне надо спешить!
Цирюльник нацепил ему на грудь красный передник и стал смачивать голову. Как все цирюльники на свете, он был человек словоохотливый, но пока еще помалкивал, не находя повода развязать язык. Потом, видно, решил, что для начала годится хна.
— Вот, ахунд, — заговорил он, — хна–то как вздорожала!.. Не думает хан принять меры? — Не прекращая смачивать Вагифу голову, цирюльник наклонился и заглянул ему в лицо. Вагиф отмолчался. Тогда брадобрей решил зайти с другой стороны.
— Сказать по правде, хоть она и дорога, да денег своих стоит! Прекрасная это вещь — хна, человек словно заново родится!..
