— По велению Гибли веселенной, — не слушая Вагифа, выкрикнул Мамедгусейн, — бросьте этого негодяя в тюрьму! Завтра он получит по заслугам!..
Сарбазы увели Вагифа.
На город медленно опускалась ночь, тишиной окутывая землю. Лишь стрекотали кузнечики да глубоко в ущелье негромко журчала Дашалтычай. Окна в шахских покоях были открыты. Долетавший с гор прохладный ветерок приносил свежесть, навевая покой и мечтательность. Но томительны, как меркнущая свеча, были думы и мечтания Агамухамед–шаха. Он только что окончил намаз и сидел, перебирая четки, однако молитва, как и ничто другое, не приносила ему облегчения. В детстве изуродованный врагами, шах не знал любви, не ведал личного счастья; им владела только одна страсть — ненасытная жажда власти. И ненависть ко всему миру, которая росла и ширилась по мере того, как множились его успехи и победы. В жестокой борьбе за трон он не пощадил и своих братьев: одного ослепил, другого — вероломно убил.
Сколько пролито крови! Шах перебирал четки и они, скользя меж его пальцев, казались ему мертвыми головами, возбуждали его, рождали новые зловещие планы…
Шелковая гардина приподнялась. Вошел Садык–хан. Шах, погруженный в какие–то горькие воспоминания, не замечал его. Злая усмешка кривила его губы.
— Чего тебе?! — вскричал он, вдруг увидев Садык–хана.
— Да буду я жертвой вашей, — испуганно пробормотал Садык–хан. — Сафарали–бек сказал, что Гибля вселенной приказал мне явиться.
— Сафарали! — вне себя от гнева вскричал шах. Тот немедленно явился.
— Кто велел тебе звать Садык–хана?
— Полчаса назад вы изволили приказать.
— Врешь, собака! — крикнул шах и, схватив лежащее рядом ружье, приставил дуло к груди Сафарали.
Сафарали задрожал, но тронуться с места не осмелился.
— Может, уши меня подвели… — пробормотал он.
— Уши!.. — проворчал шах и, вспомнив, что сегодня канун пятницы и не стоит обагрять руки кровью, отбросил в сторону ружье. — Если уши тебе так плохо служат, выброси хотя бы одно! Пусть тебе его отрубят!
Садык–хан и Сафарали удалились. Оставшись один, шах снова погрузился в черные безрадостные мысли, неотрывно глядя в пламя свечи. Становилось прохладно. Гнетущая тишина наполняла покои дворца. Вдруг в соседней комнате послышался короткий стон. Шах натянул на колени хирку, прислушался — это стонал Сафарали; гневным визгливым голосом шах позвал царедворцев.
Сафарали и Аббас–бек вошли в комнату. У Сафарали была завязана голова, сквозь ткань проступала кровь.
— Чего ты ревеш?! Баба! — гневно сказал шах. — Радоваться должен что легко отделался, что я не пристрелил тебя как собаку!.. А ты, Аббас–бек, чего расшумелся? Спать не даете, проклятые! Ну, ничего, завтра я покажу такое, чего еще никто не видывал!.. Минарет построю из черепов, а ваши головы — клянусь прахом отца! — на самом верху будут. Идите и скажите кузнецам, чтобы скобы ковали для минарета!
Большая часть ночи была уже позади, но ни Садык–хан, ни Мамед–бек не спали: они молча сидели друг против друга, погруженные в тяжелое раздумье. Вошел нукер и сказал, что прибыл человек от шаха. Оба испуганно вздрогнули — шах среди ночи присылает человека — что бы это могло означать?..
— Что случилось? — в тревоге спросил Садык–хан. Сафарали стал рассказывать. Шах в великом гневе и завтра повелит строить минарет из голов. Он убьет всех: и Садык–хана, и Мамед–бека, и его — Сафарали…
Садык–хан слушал молча — уж не проверяет ли шах их преданность, но Мамед–бек не сомневался в искренности Сафарали и напряженно обдумывал, как им уйти от расправы.
— Сафарали! — сказал он наконец. — Если все это правда, надо решаться! Говори, что у тебя на уме, не страшись!
— Мы с Аббас–беком все уже обдумали! Клянитесь, что не предадите нас!
Садых–хан молчал, он все еще не до конца поверил.
— Садык–хан! — решительно сказал Мамед–бек. — Терять нечего, мы обречены. Если ты не решаешься, я пойду сам! Я избавлю мир от злодея!
— Нельзя, Мамед–бек, — если ты явишься во дворец, поднимется переполох. Пусть лучше они. Они сделают это!
— Хорошо! Иди, Сафарали–бек! — решительно сказал Мамед–бек. — Иди и ничего не бойся! Я соберу своих людей, буду наготове!
Сафарали–бек тотчас отправился во дворец. Аббас–бек ждал его возле шахских покоев.
— Они согласны, — коротко сказал Сафарали.
Обнажив кинжалы, два царедворца тихонько отворили дверь в покои шаха. Из глубины комнаты послышалось злобное рычание. Сафарали испуганно отпрянул.
— Не бойся! — прошептал Аббас–бек. — Это он во сне! Бредит… Всегда так, когда разозлится.
Прислушавшись, они на цыпочках вошли к шаху. Комнату освещала тусклая свеча. Агамухамед–шах метался во сне, словно раненый зверь. Преодолев ужас, Сафарали бросился к нему к вонзил кинжал в тощую грудь повелителя. Шах вскочил, схватил лежащую рядом булаву…
— Проклятье! Вы погубили Иран!.. — прохрипел он, и, забившись в судорогах, упал на ковер. Сафарали–бек и Аббас–бек отрубили шаху голову, сняли с мертвых рук бесценные браслеты. Все это они отнесли Садык–хану.
