Нержин обулся. Красногубенький закурил.
Подполковника косо передёргивало, когда Нержин сошвыривал с ног ботинки. Ведь это было намеренное оскорбление его надзирателя. Если не заступаться за надзирателей — арестанты сядут на голову и администрации тюрьмы. Климентьев опять раскаивался, что проявил доброту, и почти решил найти повод придраться и запретить свидание этому наглецу, который не стыдится своего положения преступника, а даже как бы упивается им.
— Внимание! — сурово заговорил он, и семеро заключённых и семеро надзирателей повернулись в его сторону. — Порядок известен? Родственникам ничего не передавать. От родственников ничего не принимать. Все передачи — только через меня. В разговорах не касаться: работы, условий труда, условий быта, распорядка дня, расположения объекта. Не называть никаких фамилий. О себе можно только сказать, что всё хорошо и ни в чём не нуждаетесь.
— О чём же говорить? — крикнул кто-то. — О политике?
Климентьев даже не затруднился на это ответить, так это было явно несуразно.
— О своей вине, — мрачно посоветовал другой из арестантов. — О раскаянии.
— О следственном деле тоже нельзя, оно — секретное, — невозмутимо отклонил Климентьев. — Расспрашивайте о семье, о детях. Дальше. Новый порядок: с сегодняшнего свидания запрещаются рукопожатия и поцелуи.
И Нержин, остававшийся вполне равнодушным и к шмону, и к тупой инструкции, которую знал, как обойти, — при запрещении поцелуев почувствовал тёмный взлёт в глазах.
— Раз в год видимся… — хрипло выкрикнул он Климентьеву, и Климентьев обрадованно довернулся в его сторону, ожидая, что́ Нержин выпалит дальше.
Нержин почти предуслышал, как Климентьев рявкнет сейчас:
— Лишаю свидания!!
И задохнулся.
Свидание его, в последний час объявленное, выглядело полузаконным, и ничего не стоило лишить…
Всегда какая-нибудь такая мысль останавливает тех, кто мог бы выкрикнуть правду или добыть справедливость.
Старый арестант, он должен был быть господином своему гневу.
Не встретив бунта, Климентьев бесстрастно и точно довесил:
— В случае поцелуя, рукопожатия или другого нарушения — свидание немедленно прекращается.
— Но жена-то не знает! Она меня поцелует! — запальчиво сказал гравёр.
— Родственники также будут предупреждены! — предусмотрел Климентьев.
— Никогда такого порядка не было!
— А теперь — будет.
(Глупцы! И глупо их возмущение — как будто он сам, а не свежая инструкция придумала этот порядок!)
— Сколько времени свидание?
— А если мать придёт — мать не пустите?
— Свидание тридцать минут. Пускаю только того одного, на кого написан вызов.
— А дочка пяти лет?
— Дети до пятнадцати лет проходят со взрослыми.
— А шестнадцати?
— Не пропустим. Ещё вопросы? Начинаем посадку. На выход!
Удивительно! — везли не в воронке, как всё последнее время, а в голубом городском автобусе уменьшенных размеров.
Автобус стоял перед дверью штаба. Трое надзирателей, каких-то новых, переодетых в гражданскую одежду, в мягких шляпах, держа руки в карманах (там были пистолеты), вошли в автобус первыми и заняли три угла. Двое из них имели вид не то боксёров в отставке, не то гангстеров. Очень хорошие были на них пальто.
Утренний иней уже изникал. Не было ни морозца, ни оттепели.
Семеро заключённых поднялись в автобус через единственную переднюю дверцу и расселись.
Зашли четыре надзирателя в форме.
Шофёр захлопнул дверцу и завёл мотор.
Подполковник Климентьев сел в легковую.
К полудню в бархатистой тишине и полированном уюте кабинета Яконова самого хозяина не было — он был в Семёрке занят «венчанием» клиппера и вокодера (идея соединить эти две установки в одну родилась сегодня утром у корыстного Маркушева и была подхвачена многими, у каждого был на то свой особый расчёт; сопротивлялись только Бобынин, Прянчиков и Ройтман, но их не слушали).
А в кабинете сидели: Селивановский, генерал Бульбанюк от Рюмина, здешний марфинский лейтенант Смолосидов и заключённый Рубин.
Лейтенант Смолосидов был тяжёлый человек. Даже веря, что в каждом живом творении есть что-то хорошее, трудно было отыскать это хорошее в его чугунном, никогда не смеющемся взгляде, в безрадостной нескладной пожимке толстых губ. Должность его в одной из лабораторий была самая маленькая — чуть старше радиомонтажника, получал он как последняя девчёнка — меньше двух тысяч в месяц, правда, ещё на тысячу воровал из института и продавал на чёрном рынке дефицитные радиодетали, — но все понимали, что положение и доходы Смолосидова не ограничиваются этим.
